Избранница Смерти - Ребекка Хумперт

вернуться. Вернуться к началу. Все было проще, когда он был просто богом, которого я ненавидела. Когда он еще не был мужчиной, который спас Марисоль, рассказывал истории Исе, обнимал меня, если меня душил страх. Когда он еще не научил меня словам, которые я считала для себя потерянными. В те времена, когда я без колебаний убила бы его в мгновение ока.

— А хочешь знать, что меня восхищает в тебе больше всего? Что ты выстояла. Нэкауаль, Елена.

Нож выскользнул у меня из пальцев и со звоном приземлился на каменистую землю.

— Я не единственная.

Голос у меня был прерывистым и почти меня не слушался.

— В чем не единственная?

Его губы снова были так близко к моим, что я ощутила, как они произносят слова.

Я провела пальцем по шраму на его ключице.

— Ты единственная, кто выстоял.

Нан тихо рассмеялся.

— А этот бог не выстоял. — Он опустил взгляд, уставившись на мои губы. — И ты должна его оттолкнуть.

Внутри у меня разразился хаос. Он был прав. Именно это я должна сделать. Но, клянусь богами, мое тело меня больше не слушалось. Слишком долго я сопротивлялась этому, отрицала, что очарована им.

— Может, я больше не хочу это делать, — прошептала я.

Потом закрыла глаза и встала на цыпочки. И прижала губы к его губам.

В первый момент ничего не произошло. Нан не делал никаких попыток ответить на поцелуй. Я в панике уже хотела отодвинуться, и на языке уже вертелось извинение, когда он внезапно ожил. И доказал, что бог Солнца умеет целоваться.

Его губы были намного нежнее, чем я ожидала.

Но совсем скоро он стал более требовательным. От губ жар распространялся по всему телу, а он прижимал меня к стене, и у меня перехватывало дыхание.

Когда его язык потребовал более глубокого поцелуя, я позволила ему это. И тут же забыла обо всем вокруг, обо всех тревогах, обо всех страхах. Оставалось только это. Чувство, которое парализовало меня и в то же время вернуло к жизни.

В жилах у меня горел огонь. И жег мне сердце.

Но я хотела большего, намного большего. Мне нужно было все, что он готов был дать.

— Ты меня все еще ненавидишь? — выдохнул он между двумя поцелуями.

Я растерянно заморгала.

— Что?

Нан тихо усмехнулся, и его губы снова оказались слишком далеко. Мучительно медленно он стянул с меня оставшуюся перчатку и бросил ее на землю.

— Отвечай на вопрос, адмирадора.

— Ты ведешь нечестную игру.

Интересно, я когда-нибудь говорила таким задыхающимся голосом?

— Никогда не утверждал ничего другого.

— Перестань уже разговаривать, бог.

— Значит, ты ненавидишь не только меня, но и мой голос? Интересно.

С этими словами его губы снова соединились с моими. Когда он прервал поцелуй, я хотела протестовать, но потом почувствовала его дыхание у себя на шее.

Я инстинктивно повернула голову, чтобы ему было удобнее.

— Можно? — почувствовала я кожей его шепот.

Губы у меня будто сами раздвинулись в улыбке, а по спине пробежала дрожь.

— Ты всегда спрашиваешь разрешения.

— Это плохо?

Я замотала головой:

— Мне это нравится. Ты так отличаешься от Ми…

Я еле успела прикусить язык.

Но Нан уже замер:

— Отличаюсь от кого?

В голосе у него тут же послышалось напряжение.

Я перебирала косу, которую ему заплела. Пыталась сосредоточиться на влажных волосах между пальцами, а сердце у меня колотилось все сильнее и сильнее.

— Ни от кого.

Нан схватил меня за руку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Елена. — Он нежно поцеловал мне костяшки пальцев. — Он прикасался к тебе без твоего разрешения?

Я задержала взгляд на своей руке без перчатки, которую он держал. Это зрелище было таким странным и в то же время вызывало такое доверие. Его кожа прикасается к моей коже.

— Только один раз, — наконец призналась я.

Мне стоило больших усилий произнести правду. Ту правду, которую я всегда не хотела признавать. И пусть это был всего лишь поцелуй, но тем не менее Мигель тогда позволил себе нечто, чего я ему не разрешала. Какая-то часть меня все еще не простила его и, наверное, никогда не простит.

Взгляд Нана потемнел еще больше, и он чуть сильнее сжал мне руку.

— Одного раза достаточно.

Я почувствовала, что он пытается отстраниться. Но тогда на этом все и закончилось бы. Мы вернулись бы к перчаткам и невозможности прикасаться к коже друг друга.

— Я отведу тебя к Марисоль, — буркнул он.

— Погоди, пожалуйста. — Я чуть не возненавидела себя за умоляющие нотки в голосе.

Нан тихо вздохнул:

— Я не хочу, чтобы ты считала меня таким же. Я…

Но я губами не дала ему говорить дальше. Я не должна была так делать, но это казалось правильным. И он почувствовал, что это правильно.

И тогда Нан сдался. Его поцелуи сделались более неистовыми, он еще сильнее прижал меня к стене. Водил руками по моей спине и расплел намокшую от дождя косу, а потом стал перебирать мои волосы. Я притянула его к себе. Я хотела большего. Хотела его. Хотела на мгновение забыть, кем он был.

Мне едва удавалось перевести дух. Он целовал меня, как утопающий. Будто я была ответом на вопрос, который он не осмеливался задать. И, черт возьми, я позволяла ему это делать.

Его руки оказались на моей талии, на моих бедрах. Я инстинктивно подняла ногу и прижала ее к его ноге. Нан тут же схватил меня за бедра, приподнял, пока мои ноги сами не обвились вокруг него, захватив в плен, так же как и он уже держал меня в плену. В поисках опоры я уцепилась за его плечи, чувствуя, как грубый камень впивался мне в спину.

— Я хочу тебя. — Он на мгновение оторвался от моих губ. — Только тебя.

Нан поцеловал меня в уголок рта.

— Сейчас.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что он ждет моего ответа, моего разрешения. Он не догадывался, что в эту секунду я согласилась бы на все, на любую его просьбу, на любое желание.

— Тогда возьми меня, — прошептала я, прежде чем мой разум успел подчинить себе сердце.

Затуманенным взглядом я видела, что он понес меня внутрь храма, не отрываясь от моих губ.

Потом он снова прижал меня к стене и поцеловал так, будто я одна могла сохранить его бессмертие. Мы были человеком и богом, но в тот момент и чем-то бо́льшим. Мы были голодом, желанием, страстью. Мы вспоминали себя в историях, начавшихся в пещерах, и рядом с именами, выгравированными на камне. Мы разрушали наш страх темноты и ужас перед водой. Мы были богом Солнца и последней адмирадорой. Связанными хрупким доверием, которое я чуть не разрушила.

— Ненавижу эту штуку, — пробормотала я ему в губы, пытаясь стянуть с него накидку. Мне было ненавистно все то, что нас разделяло. В следующий момент Нан усадил меня на низкий столик в центре храма. И положил мою руку на свою накидку.

— Тогда сними ее.

Я немедленно принялась за дело. Сорвала мокрую накидку у него с плеч и притянула Нана к себе, на стол. И, не отдавая себе отчета в своих действиях, тут же перекатилась на него и оказалась сверху.

Он издал удивленный звук, который перешел в смех.

Клянусь богами, мне нравился его смех. И так хотелось бы слышать его чаще. Я медленно провела руками по его все еще влажной груди. Положила свою перевязанную руку ему на сердце и почувствовала, как сильно оно бьется под рубашкой. При мысли, что оно так бьется из-за меня, меня бросило в жар. И наконец я начала расстегивать его рубашку.

На мгновение Нан подо мной застыл.

— Тебе будет неприятно это видеть, — прошептал он.

Я поцеловала его в шею.

— Один раз я это уже видела.

Уголок его рта приподнялся в слабой улыбке.

— Но не так близко, адмирадора.

Я ждала, что он будет сопротивляться и оттолкнет меня,