Танкисты. Книга вторая - Коллектив авторов

Мы эту колонну просто превратили в сплошное кровавое месиво. Когда подошли к ней совсем близко, там уже добивать было некого… Сотни трупов…

В Польше, в подобной ситуации, мы нарвались на «тыловой обоз» – стоящие полукругом десятки немецких грузовиков «Ман». Нас было пять танков, и мы там все разнесли в щепки.

Там убитых немцев было столько, что сосчитать невозможно…

– Танкисты брали в плен?

– Нет… А куда их девать, в свой танк пленного немца же не посадишь.

Наша ярость по отношению к немцам было дикой, и отношение к пленным было тоже диким и предельно жестоким… Отвечу вам честно – пехота в плен немцев брала, а мы, танкисты, – в живых за собой обычно никого не оставляли…

В Германии, в Кинтервальде, мы захватили в плен большую группу немцев, и тут нам передают приказ на продолжение движения. Спросили комбрига Бойко: «Что делать с пленными?», и он приказал: «Расстрелять на месте!». Начали делить пленных по ротам и экипажам, кому сколько достанется «немцев в расход» отправить, вышло где-то по тридцать человек на роту.

Когда немцы поняли, что их ведут на расстрел, они стали разбегаться, но всех их посекли из автоматов и танковых пулеметов…

В сорок пятом году немцы из регулярных частей вермахта везде оказывали ожесточенное сопротивление, дрались с нами до последнего патрона, с обреченностью смертников, и мы просто бесились от злобы, теряя в каждом бою в конце войны своих верных товарищей.

После того как мы освобождали концлагерь Майданек и увидели там следы жутких немецких зверств – уже никого не жалели. Пойманных фаустников убивали на месте, но как-то наши автоматчики выловили немецкого пацана с фаустпатроном, которому было всего 14 лет.

Ему просто надавали по морде и отпустили, мальчишка был весь в соплях и слезах…

На окраине Берлина взяли в плен власовца. Его привели к нашему заместителю командира батальона капитану Кузнецову, родители которого были повешены немцами. Все это знали, так как наша бригада освобождала родное село капитана. Капитан Кузнецов всегда лично и без малейшей жалости убивал пленных и нам говорил: «Ни одного не пропущу!». Подводят пленного к Кузнецову, пленный орет: «Гитлер капут!». А Кузнецов посмотрел на него: «Ты же, сволочь, не немец. Морда ведь, у тебя наша, русская», и ударил пленного кулаком в лицо. Пленный сразу завопил по-русски: «Товарищ офицер! Не убивайте!», а Кузнецов ему: «Какой я тебе товарищ!». Власовец упал на колени, стал целовать сапоги Кузнецова и умолять: «Не расстреливайте!», и Кузнецов ему ответил: «Нет. Мы тебя расстреливать не будем. Твоя смерть другой будет». Привязали власовца веревками за ноги к двум танкам и разорвали его на части…

– Кто-то пытался пресечь расправу над пленными?

– В это дело старались не вмешиваться, с танкистами редко кто связывался…

Как-то раз, в момент расстрела пленных, мимо на «Виллисе» проезжал пехотный генерал-майор. Остановился, вышел из машины, проорал: «Прекратить безобразие!» – и сразу же поехал дальше, и тогда танкисты спокойно перебили остальных пленных.

Я лично расстрелы пленных не одобрял. На меня некоторые танкисты странно смотрели, косились, мол, откуда такой «чистоплюй», но желающих пострелять безоружных немцев и без меня всегда хватало.

– Бригадный СМЕРШ «копал» под танкистов?

– В нашей бригаде было два особиста: один старший лейтенант, татарин, человек очень спокойный, добрый, не въедливый, а вот второй особист, в звании майора, был сволочью и зверюгой, активный такой, любил «поработать с коллективом» и «рыл» под нас без устали.

Не дай бог где-то кто-то отошел, так этот майор сразу кидался выяснять: «Почему отошли?!». Заводил к себе танкистов «на беседу» по одному, а потом оттуда даже самые смелые ребята выходили бледные… Один раз этот майор-«смершевец» подвел под расстрел экипаж танка в полном составе. Но в данном случае, возможно, это было справедливо.

Перед Варшавой, когда в бригаде осталось четыре танка, нас послали в атаку. Один экипаж вернулся на своих ногах с поля боя, все без ранений, и командир Т-34 доложил, что в танк попал снаряд в борт, машина сгорела, а они каким-то чудом уцелели. Но танк остался «на нашей стороне», и когда бригадные ремонтники подъехали к сгоревшему танку, то не обнаружили дырки от попадания снаряда в борту. И боекомплект после такого попадания должен был сдетонировать, но ведь этого не случилось. Ремонтникам все это показалось странным, они доложили в Смерш, и майор-особист сразу засучил рукава и стал «прижимать экипаж к стенке». Один из танкистов раскололся и «сдал» экипаж, признался, что они все вместе решили, что погибать им сегодня неохота и по сговору кинули в свой танк противотанковую гранату. Экипаж был расстрелян по приговору трибунала перед строем бригады…

– А как освобождали Майданек?

– Когда наши танки ворвались в Майданек, то охрана лагеря стала в панике разбегаться. Печи крематориев были еще теплыми… Штабеля трупов. Из барака вышли навстречу нам человек 12–15 узников – евреев, но это были живые скелеты, а не люди. На них было просто больно и страшно смотреть. Я стал говорить с ними на идиш, у меня в танке была коробка трофейного французского шоколада, я достал ее, стал раздавать шоколад узникам, но тут ко мне подлетел наш батальонный военфельдшер и стал орать на меня матом: «Что ты делаешь! Они же сразу умрут!»… Танкисты поймали не успевшего убежать немецкого офицера из лагерной охраны и его повесили на телефонном проводе…

– Если у нас пошел такой прямой разговор, то я задам вопрос, на который многие ветераны во время интервью отказываются отвечать…

Как складывались отношения с немецким гражданским населением в Германии весной 1945 года?

– Так и я не горю особым желанием рассказывать об этом… Понимаете, о войне надо рассказывать только правду или вообще ничего не говорить… Но в Германии происходило всякое, было там много «мрачных моментов», и я понимаю ветеранов, которым трудно определиться – а стоит ли откровенно говорить об этом…

Немок на первых порах безнаказанно насиловали на каждом шагу, хотя и немки, и полячки потом сами охотно соглашались на близость с нашими солдатами и офицерами…

Насилием занималась в основном пехота. Мстили Германии по-разному…

Люди на войне озверели и одичали, а стрелковые части иной раз напоминали орду.

В Германии как-то заночевали в одном доме, жарим кур и гусей, а хозяйка, немка лет 35, нам говорит: «Русские пришли, все оборванные, грязные, сразу спросили: Ур (часы) есть?! А теперь ложись!». Потом другие заходят: «Ур есть?!»… Короче, за ночь