Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

В углу чердака лежало нечто, показавшееся вожжами Якову, мало сведущему в крестьянском быте. Отрезанным от "вожжей" куском старику надежно стянули за спиной руки, а на остатке длинного ремня спустили его на землю. Причем на конце ремня обнаружилось железное кольцо, весьма облегчившее эту операцию, и Яков сообразил: не вожжи, местные обитатели набрасывают затяжную петлю на тюки сена, чтобы доставить их наверх, на сеновал. Однако вот что интересно: как поступит Гонтарь со стариком после допроса?

Подозрения на этот счет имелись самые мрачные.

* * *

Здешний погреб оказался под стать всему остальному — обширный и добротный. Бревенчатый сруб был наполовину утоплен в грунт, а та часть, что выступала наружу, присыпана землей до самого верхнего венца, и поверх кровли лежал земляной слой, так что получилось нечто вроде небольшого кургана.

Внутри Яков изумился. Не простору — хотя, если вынести все лари, бочонки и плетеные короба, в срубе можно было смело затевать танцы. Не бесчисленным горшкам, банкам, сверткам, стоявшим и лежавшим на длинных многоярусных полках (не диво, что при таком изобилии все свои припасы хуторяне вывезти просто не смогли).

Удивил Якова холод. Не прохлада — натуральным морозом тянуло откуда-то сбоку, словно дело происходило на продуктовом складе-рефрижераторе, где в студенческие годы доводилось подрабатывать грузчиком по ночам. И это, заметьте, на хуторе, куда даже электричество не протянуто! Неужели у куркулей припрятан дизель-генератор в каком-то сарае? Или даже древний локомобиль?

Гонтарь лишь посмеялся над изумлением Якова и над его догадками об автономном источнике электричества.

— Ледник это, самый обычный ледник. — И он вернулся к исследованию банок и горшков, считая вопрос исчерпанным.

Яков не отстал, в его представлении ледник (правда, с другим ударением в этом слове) выглядел чуть иначе: нечто большое, белое, сверкающее, находящееся высоко в горах.

Гонтарь растолковал:

— Вон, опилки видишь? Под ними лед, его в конце зимы кубами напилили на озере ближайшем, сюда привезли. До другой зимы долежит, по чутка подтаивая. О, гляди-ка, тушеночка на этой полке! То, что надо, а то всё варенья да соленья…

Эстонская домашняя тушенка была расфасована не в банки, жестяные либо стеклянные, — в одинаковые горшочки емкостью около литра каждый. Под снятой с горловины тряпицей обнаружился слой топленого сала, застывшего и ставшего твердым, как парафин. Гонтарь выдернул из-за голенища ложку, сало проковырял, выудил кусок мяса и отправил в рот.

— Ум-м-м… Свиная! Попробуй-ка, Яш.

Дважды предлагать не пришлось, чувство относительной сытости после "царского" обеда давно исчезло, не попрощавшись. И холодная свинина без гарнира показалась самым вкусным, что доводилось едать в жизни. Гонтарь потянул ложку из рук и целился оприходовать еще один шматок сочного мяса. Наверное, они не сумели бы остановиться, и горшочек показал бы дно, но тут снаружи позвали — старик-пулеметчик пришел в себя.

* * *

Старик сидел на земле, привалившись спиной к каменному фундаменту. Руки его оставались связанными. Вокруг собрались почти все — лишь двое остались наблюдать за ведущей к хутору дорогой, и раненый не смог подойти.

Теперь, когда веки пленного были подняты, стало заметно, что глаз у него видит лишь один, на втором зрачок затянут белесым пятном. Повезло… Не старику, понятно, а его противникам. Люди, не обладающие бинокулярным зрением, не способны верно оценивать дистанцию, стрелки из них чаще всего никудышные, — иначе первой же своей очередью старик мог ополовинить уцелевший личный состав.

— Ну, и зачем ты в нас палить затеял, контра недорезанная?

Вопрос Гонтаря прозвучал как риторический, однако старик ответил. Правда, на своем языке. Тон был крайне неприязненный, даже злобный.

— Куда, куда ты меня послал? — уточнил Гонтарь, словно и впрямь понимал эстонский.

Один из морпехов лучше разбирался в местном наречии, растолковал:

— Не посылал он, проклятую свинскую богоматерь помянул, и всё. Они, кураты да чухонцы, даже обложить по-своему толком не умеют. Нашими словами ругаются, если приспичит.

Старик немедленно слова бойца подтвердил. Новая тирада прозвучала на русском матерном с сильным акцентом, и смысл имела такой: незваные гости появились на свет от блуда своих вечно пьяных отцов со свиноматками и скоро подохнут смертью позорной и мучительной. А больше он им, русским свиньям, ничего не скажет.

И не сказал, больше ни на единый вопрос не ответил ни на русском языке, ни на эстонском. Лишь злобно зыркал единственным глазом.

— Кончайте его, — негромко сказал Гонтарь, видя, что разговор не сложился.

— Мы что, его так вот прямо расстреляем, без приговора, без ничего? — растерянно спросил один из морпехов.

Гонтарь вскипел:

— Нет, б…, мы его в шарабан усадим, сами впряжемся и в милицию сдавать повезем! Отойдите шагов на двадцать, чтоб рикошет не словить, и залпом, по моей команде.

Однако изготовился к стрельбе лишь тот боец, что разумел по-эстонски. Остальные мялись, и один озвучил общие сомнения:

— Тут как бы самим в трибунал не угодить. Не положено военнопленных так вот запросто к стенке… конвенция какая-то есть.

— Какой он нахер военнопленный… он… в общем… Яш, объясни им, у тебя лучше получится.

Яков немного помолчал, стараясь сформулировать мысли при помощи казенных оборотов речи, чтобы аргументы звучали поубедительнее.

Получилось так:

— Военнопленный — это солдат или офицер воюющего с нами государства, причем захваченный в мундире своей армии. А это не военнопленный, действие конвенции на него не распространяется. Это даже не бандит, поскольку напал он не на мирных граждан. Он вооруженный мятежник, с оружием в руках выступивший против государства, покушавшийся на его представителей и ранивший одного из них. Любой мятежник фактом участия в мятеже ставит себя вне закона, и застрелить его долг и право каждого законопослушного гражданина.

— Всем всё ясно? Становитесь в шеренгу! — перешел Гонтарь от теории к практике. — Все стрелять будем, и я тоже!

Четырнадцать человек выстроились напротив одного. Лязгнули четырнадцать затворов. Старик сидел как сидел, медленно переводил взгляд с одного бойца на другого, словно хотел запомнить каждого, — а потом вернуться с того света и отомстить.

— Целься!

Яков решил не чистоплюйничать и не стал целиться не в старика, а в фундамент рядом с ним. Но подумал, что древние почерневшие патроны, заряженные сейчас в их винтовки, часто осекаются, — и если судьбе не угодно, чтобы он, Яков, стал сегодня палачом, его патрон не выстрелит.

— Пли!

Грохнул залп. Приклад толкнул Якова в плечо, патрон сработал. Старик дернулся, словно пытаясь вскочить на ноги,