Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

увезла Марго в темноту, Шуваловская — Екатерину с дядей и Петром Андреевичем. Я запер дверь ресторана, повернул засов и прислонился к ней спиной, пережидая волну боли, которая накатила так, что потемнело в глазах. Плечо горело под свежими швами Глеба Дмитриевича, и весь левый бок казался чужим, будто его пришили от другого человека.

Потом оттолкнулся от двери и пошёл в зал.

Они ждали меня за длинным столом, с которого Тимка уже убрал грязную посуду, оставив только свечи и кувшин с водой. Ярослав сидел верхом на стуле, вцепившись в спинку так, будто хотел её сломать, и лицо у него было красным от злости, которую он сдерживал весь последний час. Ратибор занял место в углу, где стена прикрывала спину, и сидел неподвижно, скрестив руки на груди, как человек, привыкший ждать приказа столько, сколько потребуется. Щука сгорбился на краю лавки и молчал, уставившись в столешницу, и молчание его было тяжелее любого крика. Угрюмый стоял у окна, заложив руки за спину, и поглядывал на улицу. Тимка грел воду на кухне, и оттуда доносилось тихое звяканье посуды.

Я сел во главе стола и налил себе воды.

— Значит так, — начал Ярослав, его голос звенел от ярости. — Я предлагаю прямо сейчас поднять дружину и поехать к этому мешку с дерьмом. Вломить ему дверь, вытащить за бороду на двор и спросить при всех, зачем он подсылает убийц к боярину Веверину. При свидетелях. Чтобы весь город слышал.

— А потом? — спросил я.

— Что потом?

— Потом, Ярик, что будет? Вломим дверь — Белозёров побежит к посаднику. Скажет, что на него напали вооружённые люди среди ночи. Без доказательств и суда. И кто в итоге будет виноватым?

— Да плевать мне…

— Мне — нет, — отрезал я. — Сядь и слушай.

Ярослав стиснул зубы, но сел. Княжич умел подчиняться, когда понимал, что перед ним кто-то, кого стоит слушать или когда Ратибор смотрел на него тем самым спокойным и тяжёлым взглядом, каким смотрел сейчас. От него Ярослав затыкался быстрее, чем от любого окрика.

Щука поднял голову.

— Боярин, — сказал он глухо, — скажи слово. Я эту гниду из-под земли достану и притащу тебе в мешке. Мне есть чем расплачиваться за свой залёт, и я расплачусь.

— Знаю, Щука, но глотки резать мы сегодня не будем.

— Тогда что? — Ярослав подался вперёд. — Ждать, пока он второго убийцу пришлёт? Третьего? Сколько ещё, Сашка?

Я отпил воды, поставил кружку на стол и посмотрел на них.

— Белозёров ждёт, что мы сорвёмся, — сказал я. — Его любой вариант устроит. Мы полезем в драку, его серые плащи нас подловят, стража вмешается, и вместо пострадавшей стороны мы станем виноватыми. Погромщиками, бандитами, мятежниками — называйте как хотите. Нас раздавят по закону, и Белозёров даже руки не испачкает.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, бросая рваные тени на стены.

— Мы пойдём другим путём, — продолжил я. — Не кулаками. Мы ударим его по единственному месту, которое у него по-настоящему болит.

— По какому? — спросил Ярослав.

— По кошельку. Мы его экономически кастрируем.

Ярослав моргнул. Щука поднял голову. Ратибор чуть наклонился вперёд — первое движение, которое он сделал за всё время.

— Белозёров силён, пока у него есть деньги, — сказал я. — Деньги — это наёмники, подкупленная стража, серые плащи, лавочники, которые боятся слово поперёк сказать. Забери деньги — и наёмники разбегутся, стража вспомнит, кому на самом деле служит, а лавочники прибегут ко мне с поклонами. Гильдия сожрёт собственного главу, потому что купцы не прощают убытков.

Я встал, поморщившись от боли в плече, подошёл к шкафу у стены и достал свёрнутый лист. Развернул его на столе, придавив углы кружками и подсвечником. Карта города — я купил её у писца в Управе ещё на прошлой неделе и с тех пор провёл над ней не одну ночь, расчерчивая маршруты и помечая точки.

— Вот план, — сказал я, разглаживая карту на столе. — Слушайте внимательно. С завтрашнего утра мы начинаем экспансию. Начнём с доставки. Я рассказывал за ужином, но тогда были лишние уши. Сейчас давайте начистоту. Кто считает, что это бред — говорите.

Молчание длилось ровно две секунды.

— Я считаю, — подал голос Ратибор. — При гостях смолчал, не моё дело было лезть, но раз спрашиваешь — скажу. Идея красивая, купцы кивали, слюну глотали. Но купцы кивают на всё, что пахнет новизной, а я привык думать, как это работает в поле, и вот что я вижу: ты собрался гонять пацанов по всему городу с горячими горшками, а у тебя нет ответа на главный вопрос — как ты вообще узнаешь, кому эту еду везти?

— Есть ответ, — парировал я. — Красный вымпел.

— Чего?

— Яркая ткань на воротах, — я улыбнулся. — Хозяин хочет заказать еду — слуга вывешивает красный лоскут. К нему приколота записка с заказом. Наш человек видит сигнал, забирает записку и несет её нам. Всё. Как они узнают, что делать? Мы раздадим листовки — там меню, картинка пиццы, чтобы аппетит нагуляли, и инструкция: «Хочешь есть — вешай красный флаг».

Ратибор помолчал, переваривая. Почесал бороду.

— Мудрено. Это проверять в деле надо… Значит, одни парни снимают записки с флажков и несут тебе. Вы готовите. Потом другие парни несут еду. Так? — я кивнул. — А если флажки просто воровать начнут? Или срывать ради смеха?

— В богатых кварталах не начнут, — твердо ответил я. — Там заборы высокие, сторожа злые и собаки спущены. Лезть через кованую ограду к купцу ради куска тряпки дураков нет. А в кварталах попроще… Флаг — это знак, что человек хочет есть. Сорвать его — значит украсть у соседа ужин. Люди быстро объяснят шутникам, что так делать не стоит. Ну а если где и сорвут — не беда. Клиент выйдет на крыльцо, свистнет, наши бегунки мимо не пройдут.

Щука поднял голову от стола. Весь вечер он сидел мрачнее тучи, придавленный виной за Марго, но сейчас в его глазах начало проступать что-то осмысленное.

— За ужином ты говорил, что бегунками будут слободские, — прохрипел он. — Но ваши парни не знают центр. В богатых кварталах переулков тьма, тупики, проходные дворы. Они там заблудятся и обосрутся при виде первого же стражника.

— Поэтому слободские работают по Слободке