Традиции & Авангард. №2 (9) 2021 - Литературно-художественный журнал

двух, вернее, ведь два тома – под названием «Бесконечный тупик», гиперрозановского компендиума всего и вся, который сейчас действительно изучают исследователи (смотрите, например, недавнюю книгу Сергея Оробия о Галковском), Дмитрий Галковский выпускал только то, что можно было бы назвать паралитературой. Сборники своих статей, антологию советской поэзии, «2331 отрывок из произведений и писем Николая Ленина» и так далее. Второго «Тупика» или чего-либо подобного никто и не ждал – такие вещи пишут за жизнь в одном-единственном экземпляре.

Но «Письма сестры» при этом – паралитература даже в квадрате. Ибо это – действительно письма сестры (поэтому, возможно, в книге и нет аннотации). По-настоящему паранойяльные, склочные, обиженные, исполненные ярости. «Мне представляется, что эти письма представляют собой законченное художественное произведение», – сообщает автор (в роли составителя-публикатора – его любимая ипостась в последние десятилетия) в своем предуведомлении к книге в абзац объемом.

Да, розановская традиция выставления самого интимного, дорогого и постыдного, копания в складках своего грязного белья и почти incestuous sheets («Гамлет») еще как присутствовала в «Тупике» – пассажи об алкоголизме, болезненной любви к жалкому отцу, о конфликтах с семьей, о прекрасном и жутком детстве. Но здесь – сто сорок страниц писем сестры и тридцать его опровержений, оно же – история семьи. Семьи – и болезни, historia morbi.

Сестра пишет, вопрошает, воет – почему Галковский не пускает ее к себе домой, увидеть племянников, почему ей одной тянуть старуху-мать, что делать, чтобы покрыть кредитом кредит. «Мать на рынке мою молодость изломала, в Польше насиловали меня и выгоняли на улицу. Ты меня в жизни только обижаешь, за что? Почему вы такие все злые, жестокие? Сколько в вас гадости! Почему мое сердце доброе и заботливое, а вы все звери? Я сейчас шла и на всю улицу плакала, кричала от боли. Разве ты брат? Кто ты?»

И через двадцать с лишним страниц ответ – в этом монологе с самим собой («мои ответы опубликованы тоже, но в общем потоке это менее одного процента» – это уже Галковский): «Ты не Галковский, ты – черт. У тебя нет фамилии, ты – черт. За тобой нет рода, ты черт, ты нехристь, ты от дьявола не отрекся, ты – черт. У тебя нет друзей. Это чертоногие с перепонками на ногах. У тебя нет сестры, была однофамилица, потому что ты – черт. Альбом семейный мой, с моими детскими фотографиями верни, черт! А то я в суд буду обращаться…» Галковский, его жена и даже дети – «свечкозатухатели».

Галковский дает ей выговориться – письма, кстати, за самые последние годы – и приводит краткий дайджест своих семейных отношений. Раскрываясь, обнажаясь тут опять же и давая хороший материал для будущих биографов, кстати. О двух детствах: его – в квартире на Патриарших, с блестящими еще родителями и их друзьями, и сестринского – позже, уже в Нагатино, «жили мы в панельном угробище с соседями-дебоширами, отец спился, а мать остервенела от поломатой жизни». «Из детских воспоминаний, редких встреч и телефонных разговоров я создал иллюзию семейной жизни – если зажмурить глаза, похожую на жизнь настоящую». И если уже «Бесконечный тупик» был автобиографичен и сверхоткровенен, то тут к нему такой бонус-довесок, еще и продлевающий жизнеописание уже после создания своего метафило-софского бестселлера.

И еще это история – очень из девяностых и последующих годов. Описывая, как мать его не любила, зато обожала сестру, которая ему всячески вредила, Галковский вольно или невольно живописует эти годы. Как мать «поднялась» в кооперативе по пошиву шуб – устроила сестру на журфак МГУ, снабжала брильянтами, затеяла строительство усадьбы под Москвой. Затем суд в кооперативе, не вписалась в «новые экономические условия», все потеряла. Галковский же и не успел приобрести – работа на заводе (в одном цехе, заметим от себя, с Л. Якубовичем), вечернее отделение философского, без работы до тридцати с чем-то лет. Сестра же после неудачного романа с А. Кашпировским дошла до буйных отделений.

«Больше всего мне хочется, чтобы мама жила со мной, мы с ней сидели за столом, пили чай и, посмеиваясь, вспоминали смешные истории из детства. Ведь я уже старый человек. Мама жива и на удивление в ясном уме и твердой памяти. Сестра запрещает ей встречаться со мной, но ей особо и не хочется. Иначе бы встретилась. Бедная мама. Что ты наделала. Господь застил тебе глаза».

Неизвестно, конечно, кому из них троих застил, может быть, всем сразу. Такое же так часто бывает. Что у всех своя правда – и своя ложь. Говоришь, яснейше, кажется, говоришь, все доказываешь, куда логичнее – а человек в ответ свое. Те обиды, ссоры-споры, зависть и любовь давних, седых уже лет, что не переломишь. И с этим только жить. И хоронить ⁄ умирать. Ибо все равно не убедишь и не разрешишь.

Алиса Ханцис

Алиса Ханцис родилась в 1976 году в городе Набережные Челны. С пятнадцати лет писала статьи в местные газеты, а также короткие рассказы, стихи и песни. После окончания издательского колледжа работала редактором. С 2006 года постоянно живет в Австралии. Рассказы публиковались в литературных журналах России и русского зарубежья («Новый журнал», «Витражи», «Новый берег», «Листья» и другие). Роман «И вянут розы в зной январский» стал лауреатом «Русской премии» в 2012 году.

Право на жизни

Татьяна Дагович. Растения цвета любви. – Литературное бюро Натальи Рубановой ⁄ Издательские решения, 2020. - 296 с. – ISBN 978-5-0051-7108-5

Трудно найти такой сборник рассказов – и в особенности рассказов, написанных женщиной, – которому не подошло бы сравнение с букетом, перевязанным ленточкой. К четвёртой книге Татьяны Дагович – лауреата «Русской премии» по итогам 2016 года – эта нехитрая метафора просится сама, ведь сборник озаглавлен «Растения цвета любви».

Да, это действительно о любви и о цветах, но не тех и не так. От автора сложной, загадочной, полуфантастической прозы не стоит ждать сентиментальных историй. С другой стороны, если сентиментальность – это склонность к мечтаниям и чувствам, то и здесь автор нас обманет: и то и другое в книге присутствует с избытком. Так где же тут правда, спросите вы? Нигде и везде – точно так же, как в рассказах из этого сборника.

Переплетение реальности и мифа, яви и сна – фирменный приём Дагович. Боги у нее ведут себя как смертные, а смертные – как боги: у Кассандры пирсинг в носу и плакаты с рок-группами на стенах, Деметра («Зёрнышко граната») разговаривает как базарная баба,