Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Нет, я не стал спрашивать, почему однажды он вдруг решил пойти в горы. Удовлетворился случайно оброненной фразой:

– Каждое восхождение – это преодоление чего-то в себе. В горах открываешь в своем характере главное.

Что он преодолевал? Что нашел там в себе самом? Я увидел, каким он стал. Видел Ромуальдаса Блошкиса в разных ситуациях и в разное время – с ребятами, педагогами, с гостями школы. Всегда он был энергичен, но в меру – чтобы не «забить» других. Всегда ровен. Всегда элегантен, хотя, кажется, ходил в одном и том же костюме. Даже улыбаясь, оставался по-особому сдержанным.

На юбилейном банкете, поднимая тост за Донелайтиса, сказал:

– Не забудем, что он тоже был учителем.

Листок из блокнота

Конечно, он и раньше в своей поэме не раз вспоминал те резкие, мрачные страницы церковных книг, где провидчески говорится о конце света. Пастор Донелайтис перечитывал Откровение Иоанна Богослова, вникая в смысл страшных видений Апокалипсиса. Вот она, вот она – кара господа! За грехи людские. За то, что поддалось человечество искушению антихриста. Суд божий неумолим.

Неторопливо и грозно повторял он своим прихожанам:

«В мире уж так повелось, гласит святое писание, Непогрешимых людей, перед господом чистых душою, Меньше бывает всегда, чем безбожников закоренелых. Так оно будет и впредь: побеснуется несколько мир наш И, напоследок ослепнув, к чертям на рога понесется. Ведь говорят нам слова пророков ветхозаветных, Также господь наш, Христос, и апостолов рукописанья Все об одном: что когда конец приблизится миру, Столпотворенье пойдет, из ада чудища выйдут, И средь господ просвещенных, а также бурасов темных Только коварство и подлость откроются нашему взору. Разве мы изо дня в день не видим, как, властвуя всюду, Грешных слабых людей соблазняет нечистая сила!»

И все же в пору создания поэмы Донелайтису казалось: людям еще не поздно остановиться. Пастор строго призовет:

«Ах, опомнимся, братья! Почувствуем сердцем, как страшно Бездна ада на нас ощерилась, и поразмыслим, Сколь богомерзким ученьем своим людей баламутит Время тяжкое наше, исчадье силы нечистой! Грабить, бесчинствовать, лгать, ненасытной корысти в угоду, Ближних своих предавать да оплевывать имя господне – Вот непреложный закон, вот первая заповедь нашей трижды проклятой поры лихолетий, нас посетивших. Ах, куда ни гляди, все навыворот, все наизнанку».

В конце жизни он мог бы просто повторить эти строки. Увы, оказывалось именно так: «все навыворот, все наизнанку». И «трижды проклятая пора лихолетий» явственно, бесповоротно стала похожей на время, которое было предвещано Апокалипсисом.

Однако из жалости, все из той же не утихающей в нем жалости к людям, Донелайтис боялся то время опознать.

Ни слова о любви

Но мне еще не хочется расставаться с героем. Воспользуюсь правом автора. Поговорим о другом. Еще об одной загадке Донелайтиса, о его незаметном счастье.

* * *

Не раз задавал себе вопрос: почему он не писал о любви? Это казалось странным. Я снова перелистывал «Времена года», уверенный, что пропустил несколько страниц или строф.

Чувствовал дыхание времени – оно то убыстряется, то затихает. На меня дуют теплые весенние ветры. Обрушиваются неуемные осенние дожди, где-то в середине давно ушедшего лета поет соловей, кукует кукушка, потом справляют свои зимние заботы бурасы.

Эта книга вбирает в себя всю жизнь природы и человека. Но почему же, поведав о том, как набухают почки, автор ничего не рассказал о весенней тоске, о весеннем томлении плоти, об ожидании и поисках человеком счастья?

Порой я думал: может быть, в собственной жизни Донелайтиса не было настоящей любви? А неглубокие увлечения умирают быстро, как бабочки, – ими не может жить поэзия. Но нет, отвечал я себе, сердце большого поэта открыто миру, а значит, открыто и любви.

Конечно, причиной такого молчания могла быть и подхваченная мысль хорошо знакомого Донелайтису Вергилия: любовь мужчины и женщины не стоит поэтизировать; она ничто по сравнению с чувствами матери. Однако сам Донелайтис ведь нигде не говорит об этом.

Автору могли помешать суровые запреты религии. Но я вспоминал, что строки любви не раз рождались даже в монастырских кельях.

И опять возвращался к биографии Донелайтиса, к точно известным фактам.

11 октября 1744 года он женился на вдове бывшего ректора Сталупенайской школы Анне Регине Олефант. Она была дочерью судьи из небольшого городка Восточной Пруссии. Кристионас Донелайтис и Анна Регина прожили вместе тридцать шесть лет. Детей у них не было.

Почти всякий брак не оценить однозначно: ведь и здесь есть весна, лето, рано или поздно приходит осень.

Я пытался только понять, что стало основой этого брака – чувство? долг? расчет?

Возможно, Донелайтис был благодарен своему бывшему начальнику, жалел после его смерти Анну Регину. Жалость не унижает – она пробуждает в человеке забытое, детское, очищает душу.

Но вероятно и другое – еще при жизни сталупенайского ректора молодые люди приглянулись друг другу. Может быть, каждый из них боролся со своим чувством – его не должно было быть.

В данном случае я боялся догадок. Догадки, чем больше о них размышляешь, начинают казаться истиной. Но я не один задумывался об этом. Однажды, прочитав изданный в Литве роман Антанаса Дрилинги «Вот уж солнышко», я нашел там те же вопросы. Впрочем, романист должен был дать и ответы.

А. Дрилинга писал, что Донелайтис женился на Анне Регине почти случайно. Во-первых, из жалости к ее вдовьей участи. Во-вторых, она сама сделала первый шаг. В романе есть пьянящий аромат летних ночей, одиночество мужчины и женщины, живущих в одном доме, скрип лестницы, по которой после долгой борьбы с собой Анна Регина пришла к Донелайтису.

А отсутствие строк о любви у автора «Времен года» А. Дрилинга объяснил своеобразным психологическим комплексом. В глубине времени романист увидел Хельгу – маленькую девчушку с большими глазами. Их встречи на улицах Кенигсберга были робкими и нежными; тяжелым ударом, от которого герой романа так и не смог оправиться, оказалась для него истина: Хельга, его первая и единственная любовь, – одна из многих кенигсбергских проституток.

Герой вспоминал ее потом всю жизнь. Проклинал и одновременно боготворил.

Он будет проклинать с амвона и в своих