Дживс и Вустер - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

всем хороша, из нее, правильно ты говоришь, получится прекрасная жена для того, кто не против по ее мимолетному капризу угодить в камеру одной из наших всемиуважаемых тюрем, но тебе лично нужна невеста в другом роде. Тебе нужна Мадлен Бассет, она создана для тебя. Теперь можешь вернуться к ней и до могилы жить-поживать, добра наживать. А я буду от души рад со своей стороны вложить в это дело серебряную яйцеварку или что еще ты пожелаешь в качестве свадебного подарка, и во время самой брачной церемонии тоже можешь на меня рассчитывать: я буду как штык сидеть на боковой скамье и распевать вместе со всеми «Закончены пахаря труды»[44].

Тут я прервал свою речь, ибо обратил внимание на то, что Гасси стоит и довольно сильно корчится. Я у него спросил, чего он корчится, а он ответил, что, мол, будешь корчиться, если попал в такое безвыходное положение, как он, и вообще лучше бы я не молол попусту языком насчет того, чтобы ему вернуться к Мадлен.

– Как я могу теперь вернуться к Мадлен (хоть и мечтал бы всем сердцем), после того как объявил ей в письме, что между нами все кончено?

Я сообразил, что настало время подкинуть ему благую весть.

– Гасси, – говорю, – гляди веселей. Нет причин для беспокойства. Другие обо всем позаботились, пока ты спал.

И без дальнейших предисловий изложил ему весь свой уимблдонский эпизод.

Поначалу он слушал, тупо выпучив глаза и шевеля губами, как семга на нересте. Но постепенно, когда смысл рассказываемого до него дошел, лицо его осветилось, очки в роговой оправе залучились огнем, он крепко пожал мне руку и сказал, что, хотя в целом он разделяет общее мнение и относит меня к числу первейших в мире недоумков, в данном случае я, безусловно, проявил храбрость, находчивость, инициативу и сообразительность почти человеческую.

– Ты спас мне жизнь, Берти!

– Можешь не благодарить, старина.

– Если бы не ты…

– Пустяки, пустяки. Услуга Вустера.

– Пойду позвоню ей.

– Разумный шаг. Он задумался.

– Нет, черт возьми, не буду звонить. Поеду сам и повидаюсь с ней лично. Вызову свой автомобиль и отправлюсь в Уимблдон.

– Пока доедешь, она уже ляжет спать.

– Тогда переночую в Лондоне и рвану к ней пораньше с утра.

– К восьми она уже на ногах. И не забудь, что ты потянул запястье.

– А как же! Ни в коем случае. Хорошо, что ты мне напомнил. Что собой представляет спасенное мною дитя?

– Маленькое, голубоглазое, с золотыми кудряшками и шепелявит.

– Маленькое, голубоглазое, с золотыми кудряшками и шепелявит. Ясно.

Он еще раз пожал мне руку и умчался, крикнув с порога, чтобы Дживс отправил следом его вещи. А я, завершив туалет, развалился в кресле – насладиться сигаретой перед выходом на люди.

Наверное, надо было бы мне в эту минуту спокойного блаженства, когда сердце пело в груди и кровь бодро бежала по жилам, надо было бы сказать самому себе: «Возьми тоном ниже, приятель. Помни, что клубок любовных отношений Китекэта, Эсмонда Хаддока, Гертруды Винкворт, полицейского Доббса и горничной Куини все еще не распутан». Но знаете ведь, как это бывает. В жизни каждого рано или поздно наступают времена, когда хочется в первую голову подумать о себе самом, и признаюсь, терзания перечисленных любящих сердец оказались задвинуты для меня на задний план мыслью о том, что после трудного старта Судьба все-таки обошлась с Бертрамом Вустером по-божески.

Словом, я был в таком настроении, как путешественник по Африке, который изловчился вовремя вскарабкаться на дерево и тем избежать посягательств вспыльчивого крокодила, но на основании доносящихся снизу воплей заключает, что его верный туземец-носильщик оказался менее удачлив. То есть он, конечно, скорбит, слыша происходящее внизу, но, при всей жалости к бедняге, он, однако, в основном испытывает чувство глубокого удовлетворения тем, что, как ни горек жребий туземцев-носильщиков, лично он, руководитель группы, – на высоте и в ус не дует.

Я уже раздавил в пепельнице окурок и собрался идти, созрев для жизнерадостного бутерброда и бодрящей чашки кофе, как вдруг в дверях полыхнуло алым и вошел Эсмонд Хаддок.

Глава 25

Сервируя этот рассказ для семейного пользования, я постоянно стараюсь, как учат специалисты, ставить нужное слово в нужное место и не подсовывать потребителю серую жвачку, когда он имеет право ждать хлесткой, емкой фразы. Это, конечно, прибавляет трудов, но – честь требует, знаете ли.

Поэтому слово «вошел» из финала предыдущей главы выкидываем и на его место ставим «влетел курбетом». Таким образом: полыхнуло алым, и влетел курбетом Эсмонд Хаддок. Не знаю, случалось ли вам наблюдать, чтобы человек делал курбеты, но вот боевые скакуны в прежние времена выделывали их сплошь и рядом, а сейчас курбет сделал Эсмонд Хаддок. Его ноги в охотничьих сапогах переминались по ковру как бы в ритмическом танце наподобие того, что ранее исполнила мисс Поппи Кигли-Бассингтон, и совершенно напрасно он еще при этом улюлюкал по-охотничьи: и так было ясно, что перед нами орел и что радость жизни хлещет в нем через край.

Я приветствовал его и пригласил присесть, но он выпучился на меня с изумленным видом.

– Вы что, всерьез полагаете, что сегодня, в эту ночь из ночей, я могу сидеть? – спросил он. – Я теперь, кажется, целый месяц не присяду. А то и два. Или три. И так далее. Да я огромным усилием воли удерживаюсь, чтобы не подлететь к потолку. Э-хой! Ату, ату! – вдруг переменил он тему. – У-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю!

Мне стало очевидно, что мы с Дживсом, возлагая надежды на бодрящее действие принародного успеха, недооценили пьянящую силу триумфа на концертных подмостках. Глядя на курбеты, которые выделывал Хаддок, и слыша его лесные вопли, я радовался за него, что рядом нет моего старого приятеля сэра Родерика Глоссопа. А то сей ревностный врачеватель психов давно бы уже сидел на телефоне и вызывал на подмогу бригаду