Утраченный воздух - Грета Ионкис

информации не поступало. Радио в домах нижнего города тоже отсутствовало. В ходу было, как теперь говорят, «сарафанное радио», т. е. слухи. Они были противоречивыми, но однозначно пугающими. Еврейская община с приходом советской власти перестала существовать, а потому организовывать евреев было некому. Между тем в исполкоме имелся кабинет, где выдавались разрешения на эвакуацию. Но знали об этом «продвинутые» в советских порядках, т. е. единицы. Новая власть не проявляла заботы о местном гражданском населении, не доверяя ему. Эвакуировали семьи советских работников, наспех вывозили кое-какое оборудование, красноармейцы отступали в спешке и панике. 16 июля румынские войска вошли в город.

В первые дни войны население нижнего города пряталось в подвалах. И Ольшанские, когда доставили Шику из больницы, не занесли носилки в дом, а спустили в подвал, где в жуткой тесноте, но ещё не в обиде укрылись все жильцы их двора. Но уже 2 июля Шика, прихрамывая, отправился на призывной пункт и был мобилизован. Потом они сожалели, что отпустили его. В той панике, которая охватила город, никто его бы не хватился. Но и евреи бывают крепки задним умом. Впрочем, хорошо нам судить, а ведь обитатели нижнего города совсем не знали новых советских порядков и законов. Слепые котята – и только! Потому Ольшанские не пытались даже задержать сына, которому только накануне сняли послеоперационные швы. Эшелон с новобранцами сразу же был отправлен в Одессу, и четыре года о брате не было ни слуху ни духу.

Письмо-треугольник с номером его полевой почты нашло Ольшанских лишь в конце войны. В пехоте этот маленький бессарабский еврей (таких называют «метр с кепкой») прошагал всю войну. В окопах в пору затяжных дождей, когда воды всем было по колено, он стоял в ней почти по пояс. «Мы всю Европу по-пластунски пропахали» – это и о Шике Ольшанском. Но он сдюжил и даже чуть не угодил на Тихий океан на японский фронт; их эшелон остановили на далёких берегах Амура, поскольку Страна восходящего солнца после американской атомной бомбардировки капитулировала. Но вернёмся к кишинёвцам в первые июльские дни и ночи 1941 года.

Канонада приближалась, налёты немецкой авиации участились, и Ольшанские решили уйти в соседний посёлок Вадул-луй-Водэ, чтобы быть, как им казалось, в большей безопасности, подальше от разрывов бомб. Они полагали, что смогут скоро вернуться на Георгиевскую. Им и в голову не могло прийти, что возвратятся они туда (и не в полном составе) только через пять лет. А потому кошке в мисочку они налили молока больше обычного, увязали в узлы ценные вещи (в основном это были вещи Рахили – её приданое), прихватили пару одеял и подушек. Провизии взяли дня на три, и ранним утром шестого июля Ицик с родителями, двумя тётями и старшей сестрой уже шагал по просёлочной дороге, уходя из родного города. И в руках у него была тяжёлая торба, а не барабан с палочками.

Пройдя километров пятнадцать и оказавшись на взгорье, он оглянулся и был потрясён тем, что дорога за ними напоминала бесконечную тёмную шевелящуюся ленту. Это уходили из города люди, в основном – евреи. Перед ними дорога тоже была запружена, и он не мог видеть тех, кто открывал это печальное шествие. Достигнув Вадул-луй-Водэ, они вошли в лес, перекусили и устроились на ночлег. Отдыхать долго не пришлось. Послышалось гудение приближающихся самолётов, началась бомбёжка. Немцы поняли, что лес стал укрытием, а кто там прячется – военные или гражданские, им было неведомо, да и какая разница?! Грохот разрывов, крики людей, ржание напуганных и раненых лошадей… Вот уж и впрямь «смешались в кучу кони, люди»… В общей неразберихе Ольшанские потеряли отца, исчезла и тётя Рейзл. Сутки они ждали, надеялись, что те найдутся, а потом поняли, что нужно идти дальше.

Им удалось переправиться на плоту через Днестр. Лёгкие вражеские самолёты пролетали над ними и обстреливали из пулемётов. Фонтанчики воды вздымались совсем рядом, а плавать никто из них не умел, но Бог спас. Выбравшись на берег, они двинулись вместе со всеми дальше. Это была Украина. В день они проходили километров по пятьдесят. Дорога привела их в еврейский городок Ананьев, неподалеку от Одессы, даже председателем горисполкома там был еврей. Ольшанские надеялись получить от него подводу с лошадью, но всё уже разобрали те, кто опередил их. Единственное, чем председатель смог помочь единоверцам, – он их сытно накормил.

Шагать пришлось долго, ночевали в придорожных канавах, благо дождей не было. Считалось, что это безопаснее: меньше шансов получить пулю или осколок при бомбёжке. Ночи протекали в коротких передышках и переходах, и луна как будто им помогала: светила вовсю. Отмахав триста километров, они сумели возле Кировограда погрузиться в железнодорожный состав, двигавшийся на восток. Они исхитрились забраться в товарный вагон на разъезде. На станции вряд ли бы им это удалось: сотни людей бросались на штурм состава. В толчее даже иногда затаптывали самых слабых – детей, стариков, раненых. Немцы буквально наступали на пятки.

Их эшелон бомбили. Машинист останавливал поезд, подавал сигнал, и все бросались врассыпную в высокую кукурузу или пшеницу. Урожай этим летом выдался небывалый. Исаак навсегда запомнил лицо немецкого лётчика, который на бреющем полёте проносился над полем пшеницы, в котором залегли беженцы. Немец поливал их огнём и смеялся: им овладел азарт охотника. После окончания налёта машинист давал гудок, и все бежали к теплушкам и товарным вагонам. Случалось, многие отставали. Убитых не хоронили.

Бывало, бомба попадала в состав, превращая пассажиров в живое месиво. Такое испытание выпало на долю Саши Сидельникова, товарища Ольшанского в студенческую пору, тоже бессарабца. Их состав остановился, так как путь впереди был повреждён бомбой. Родители вылезли из укрытия в товарном вагоне и отправились к колодцу за водой, а Саша сумел спуститься с груды острых каменных глыб, испускавших резкий незнакомый запах, на которые им удалось чудом вскарабкаться. Он перелез под вагоном через несколько путей и оказался в глубокой канаве, когда немецкий самолёт, неожиданно появившийся, сбросил бомбу на их состав, прошил пулемётными очередями уцелевшие вагоны и людей, копошащихся в поле по соседству. Саша при этом был ранен в ногу, а его уцелевшие родители были уверены, что их сына разворотило вместе с глыбами, на которых они час назад нашли спасение. И оказался двенадцатилетний сынок музыканта, заласканный, домашний ребёнок, к тому же раненый, без документов, денег, еды, один как перст, не зная, где он, как и куда идти… Саша просил подаяния, но попрошаек была тьма, а подающих – единицы. Он приобрёл опыт поедания собак