Тварь. Графские развалины - Виктор Павлович Точинов

Если же телка УШЛА от Первого Парня, до того как он ей сказал: ступай! — то это значит, что... Что это значит, Алекс придумать не успел — у него забрезжили первые смутные воспоминания.

Голос по-прежнему что-то и откуда-то бубнил. Алекс махнул рукой, отгоняя его словно надоедливую муху, — чтобы не мешал собрать воедино бессвязные обрывки в единую причину беспрецедентного факта: одинокого пробуждения.

И он вспомнил.

Точно. Все так и было. Мочалка пришла новая. Имя ее так в памяти и не всплыло, да и не важно. Привел ее Колька-Шпунт. С него, значит, и спрос. Потому что проклятая девка решила повыкобениваться и проигнорировать порядки, установленные Алексом в их компании. Первым должен быть он — всегда и во всем. С любой мочалкой — тоже. Потом — пользуйтесь, не жалко, пока Первый Парень вновь не обратит на подстилку свое благосклонное внимание.

Но вчера что-то сломалось. То есть поначалу все шло путем — мочалка, изрядно уже поддатая, пошла с ним, и даже позволила хорошенько проверить, что у нее наросло за пазухой, но потом... Да, все произошло на крыльце — Алексу отчего-то взбрело в голову впендюрить ей прямо там, на свежем воздухе. Короче, чтобы не вспоминать мерзкие подробности, кончилось вот чем: стерва убежала в ночь, Алекс же остался — с полуспущенными штанами и с руками, вцепившимися в пах — именно туда угодила ногой поганая лярва.

Покончив с воспоминаниями, Алекс задумался об ответных мерах. Бубнящий голос — и до того вспоминать отнюдь не помогавший — вконец распоясался. Думать приходилось, прорываясь сквозь размеренные, бьющие по вискам слова... Совершенно неразборчивые и непонятные слова.

Кое-как Алекс постановил следующее: Первому Парню поднимать руку на какую-то лахудру — значит терять лицо. Отмудохает ее для вразумления Шпунт — о чем сегодня же получит приказание. Отмордует легонько и объяснит, что в любом коллективе живут по правилам. В смысле — кто их выполняет, тот и живет. Вот. А ночью Алекс проверит, как до мочалки дошло внушение.

План действий был незамысловат, что и говорить.

Но то оказался последний план, составленный Алексом самостоятельно.

И даже его он воплотить не успел...

Голос продолжал долбиться не то в уши, не то прямо в мозг. Отдельные слова — по-прежнему непонятные — звучали уже достаточно отчетливо.

Глава 4

01 июня, воскресенье, утро, день

1.

Аделина, пока Кравцов отсутствовал, проснулась. Мало того, успела привести себя в порядок, следы бессонной ночи бесследно исчезли под легким утренним макияжем — фокус, легко возможный в девятнадцать лет, но чем дальше, тем более трудный. Мало того, Ада уже хлопотала на кухне, — готовила завтрак.

Кравцов вздохнул. Ему давно никто по утрам не готовил...

Холодильничек — на вид ровесник карибского кризиса — шумел и даже подергивался, словно увидел себя во сне аэропланом или самобеглой коляской. Сковородка шкворчала. Кравцов подошел к Аде, надеясь сделать это неслышно, примерился было неожиданно поцеловать — и едва увернулся от удара ложкой, направленного прямо в лоб.

— Не приставайте к голодной, но невинной девушке, господин писатель! Обещанным чаем так и не напоили... И вообще, покиньте, пожалуйста, пищеблок — завтрак будет готов через десять минут.

Кравцов снова вздохнул — с некоторым облегчением. И покинул пищеблок. Самым трудным в общении с женским полом он считал утро после первой ночи. Но сегодня трудности, похоже, не грозили...

Десять минут он использовал с толком. Позвонил Рябоконю — старому приятелю, одному из первых русских обитателей Интернета — у того сейчас как раз завершалась рабочая ночь. Продиктовал телефонный номер, указанный в записях Пинегина под словом АРХИВАРИУС. Стоило узнать имя этого человека. Возможно, придется обратиться к нему, — если состояние Валентина к посещениям и беседам не располагает...

Компьютерный ас перезвонил через пять минут: в базе частных абонентов телефон не значился. Поискать по организациям? Не стоит, решил Кравцов. Нужна фамилия, а не название архива или библиотеки... Ладно, понадеемся, что Валя способен к разговору. И — что пожелает его вести.

— Кравцов! — позвала Ада. — Ты со всеми своими девушками потом так обходишься? Я лично не согласна...

Ничего не поняв, он вернулся на кухню.

Аделина стояла у раскрытого буфета с одноразовыми тарелками в руке. К раскрытой дверце, изнутри, кто-то пришпилил фотографию. На снимке девушка высоко раскачалась на деревенских — можно только стоять — качелях. Улыбающееся лицо, волосы развеваются, юбка вздулась колоколом, обнажив стройные ноги...

Штопор — валявшийся ранее здесь же, в буфете — оказался вкручен в изображение девушки. Прямо в лицо.

Ада пыталась сказать еще что-то, шутливое, — и осеклась. Кравцов ничего не слышал. Медленно, с каменным лицом, протянул руку и так же медленно стал выкручивать штопор.

Фотография была знакомой. Увиденной не ранее как вчера.

Наташа.

Совсем юная Наташа.

2.

Через полтора часа они выехали из Спасовки — вместе.

Кравцов ехал в Царское Село, в больницу. Ада собиралась на этот день в город и попросила подбросить до Павловского вокзала. Кравцов даже обрадовался — из головы не выходил утренний визит.

Он мысленно ругал себя за неосторожность и глупость — как мог оставить спящую девушку в незапертом вагончике? Помнил, что голова Чака появилась при запертых дверях и включенной сигнализации, — и все равно ругал.

Догадки Козыря — еще недавно казавшиеся идеей-фикс — воспринимались сейчас в ином свете... Теперь этот маньяк — Сашок? кто-то другой? — знает про Аделину. И Бог ведает, что взбредет ему в голову. Каким станет третье предупреждение? Что означает сегодняшнее послание, он понял без всяких поясняющих надписей... А пары вооруженных охранников у Кравцова не было.

С Пинегиным же встретиться стоило немедленно. Неожиданно выяснилось, что история с развалинами и получившим ОЧМТ студентом (Кравцов все больше склонялся к мысли, что выпавший из стены кирпич здесь ни при чем), — спуталась в один клубок с похождениями любителя ампутировать головы. Потому что Кравцов после находки фотографии — как что-то его толкнуло — проверил сохранность записей Валентина.

ТЕТРАДЬ ПРОПАЛА.

Возле компьютера лежал ворох всевозможных бумаг — черновики, блокноты с набросками мелькнувших идей. И дневник Пинегина. Всё осталось в целости. Исчез только дневник.

Аделине он ничего не сказал. И стал лучше понимать Козыря, так старавшегося избавить Наташу от этой истории...

— Ты не слишком торопишься? — спросила Ада, когда они проезжали мимо ВИРа.