Глумовы - Федор Михайлович Решетников

В ту ночь, когда она составила план будущности, ей приснилось, что она обрезала свою косу; когда она пробудилась, ее пробрала дрожь от этого сна. Таракановцы верят в сны и многие из них они отгадывают. Так, обрезать косу во сне – значит быть большому несчастью; влезать на гору – то же, и т. п. Поэтому Прасковья Игнатьевна, девушка суеверная, очень испугалась и стала думать: какое такое с ней – именно с ней – случится несчастье? Разве корову украдут? Но ведь она себе обрезала косу. Разве мать умрет? Но она хоть и мать, а все же жалко на нее смотреть, уж хоть бы она померла. Нет! несчастье должно непременно с ней случиться, и несчастье большое…

Затопила она печь, управилась с коровой, овечками, курами. Тимофей Петрович стал одеваться.

– Ты, дядя, куда?

– Туда, где нас нет.

– Обедать будешь?

– Об этом сорока на двое сказала.

«Толкуй с дураком», – подумала Прасковья Игнатьевна и занялась своим делом; однако спросила дядю:

– Слышь, дядя, какой я сегодня сон видела: косу обрезала… Так-таки по корень обрезала. А куды ее дела, не знаю.

Тимофей Петрович подумал немного, приложил указательный палец правой руки к правой ноздре, и отпятив левую ногу вперед, с достоинством знатока сказал:

– Эко дело! Жених, надо быть, улизнет.

– Уж от тебя не жди хорошего, – сказала обиженная Прасковья Игнатьевна.

Дядя ушел, а Прасковья Игнатьевна стала ходить из горенки в избу, сама не зная зачем. Она, казалось, ни о чем не думала. Потом остановилась у зеркала, поглядела в него и вдруг вскрикнула и убежала во двор. На нее напала дрожь.

– Девка! – услыхала она знакомый голос.

Недалеко от нее стояла мать с охапкой картофельной мякины.

Прасковья Игнатьевна подошла к ней и вдруг кинулась ей на шею.

– Мамонька! голубушка…

Маланья Степановна присела и начала выть. Повыла она немного и стала ругаться. Прасковья Игнатьевна испугалась за мать. В это время пришел Илья Игнатьевич.

– Парашка, псь.

– Погоди, с матерью ишь что приключилось.

Илья поглядел на мать издали и пошел в огород, напевая: «Со святыми успокой».

Так пробилась Прасковья Игнатьевна целый день, и только вечером пришла ей мысль о Петре Саввиче.

– Ведь и не икнулось?… Он, значит, и не помянул обо мне?

Стала она думать о Петре Саввиче, и в голову ее лезли мысли одна другой хуже.

– И что я за дура, думаю о нем? Ведь он мне чужой, совсем чужой.

Запела она песню «Гулинька», но песня не клеилась.

– Нет, он, пожалуй, после того, что я сказала ему, на другой женится, потому все мужчины обманщики. Видала я их на вечерках-то!! А мало ли со стороны-то россказней? – А пожалуй, чего доброго, он все притворяется; у него, поди, есть место, да он, как дело коснулось, и на попятный… – Нет, он совсем, поди, там спился!

Так она продумала до утра. Днем была гроза, и она не пошла к крестной матери. Ночью решилась завтра же идти к ворожее Бездоновой.

К ворожее нужно было идти натощак. Задала она корму корове, лошади, овечкам, выпустила кур, надела на голову платок и пошла, оставив избушку незапертою на тот случай, что, может, быть придет дядя; в Козьем Болоте немногие запирали дома, потому что в отсутствие хозяев воровства не случалось.

Попадается ей на встречу соседка Фокина.

– Куда это ты, Прасковья Игнатьевна, покатила?

– Иду к крестной.

– А что она?

– Да надо проведать.

– А новость слыхала? Вот так новость!

– Ну уж… – И Прасковья Игнатьевна пошла.

– Игнатьевна! постой! про твово жениха новость-то!

Прасковья Игнатьевна остановилась и сказала:

– Врешь али в забыль (вправду)?

– Провалиться. – Соседка подошла к Прасковье Игнатьевне и сказала: – Курносов-то должность получил; сам приказчик дал. Учителем, слышь, сделали.

– Ей-богу?

– Врать, что ли, стану… ребята сказывали, когда я в трахту была… Али это несчастье?

Соседка зорко глядела на Прасковью Игнатьевну, которая не знала, куда ей деваться: она была и рада и плакать хотелось, но отчего? – она никому бы не могла ответить на этот вопрос в ту минуту.

– Ошалела, родимая, – сказала вполголоса соседка и повернула с дороги влево к своему дому, а Прасковья Игнатьевна воротилась домой. Пришедши в комнату, она упала на колени, заплакала и стала шептать:

– Матушка! Тихвинская Божия Матерь! Спасибо тебе! Помоги ты моему счастию!.. Господи! как я рада-то. Дай ты ему, Господи, здоровья, да совет, да любовь… Петру-то Саввичу, моему милому… – Она наклонила голову к полу…

– Вона! Племянница!

Прасковья Игнатьевна вздрогнула, обернулась: дядя… Стыдно ей почему-то сделалось. Украдкой отерла она слезы, встала и сказала, сама не понимая что:

– А я думала…

– Думают одни индейские петухи… Ну, племянница, я брат, того… женюсь!! Беру, брат, я себе… Шабаш.

– Дядя, ложись спать.

– Спать?! Не-ет… Во!! – И он вытащил из-за пазухи косушку. – Ты думаешь, я дурак. Не-ет, краля, нет! Твой Петька вот теперича умен сделался: учитель, ребячий мучитель…

– Правда ли?

– А он, что ж, не был?

– Я не велела.

– Ну, значит, пьян. Значит, проку в нем нет.

Тимофей Петрович вытащил из-за пазухи чесноку и стал есть его с ломтем ржаного хлеба.

– Ты думаешь, я дурак… Ладно. Слыхал я пословицу: «Дураки умных учат». Так вот и я тебя хочу поучить…

– Дядя, спать бы ты лег: ведь ты уж сколько время-то как из дому.

– Светло еще, уснем. Выходи, племянница, замуж, да выходи за ровню. Ей-богу! послушай дурака… А что этот учитель? что в нем проку? Я дурак, а все ж рабочий; мне не стыдно и грязь руками брать; хоть куды меня назначь.

– Не даром ты плутоват-то, – подсмеялась над дядей Прасковья Игнатьевна.

– Вот именно что сразила!.. Вот теперь поневоле спать надо ложиться… Эх, девка! Сказал бы я тебе много, да слушать-то ты меня не станешь, потому я дурак!!!

– Отчего дурака и не послушать?

– Ну, так слушай. Твой жених получил место, а отчего он к тебе не является? Погляжу я, как он к тебе явится и что он наговорит тебе… Мое дело сторона… Но вот я бы что тебе посоветовал по своему дурацкому рассудку: выходи лучше за нашего брата, потому свой человек. Ты на меня гляди: женюсь – и баба-то у меня какая!

– Какая?

– Сказать тебе – захохочешь, и все Козье-Болото захохочет, да мне плевать…

Прасковье Игнатьевне очень смешна показалась физиономия дяди, и она расхохоталась.

– Дураку всяк смеется, а если умный напьется, так умнее его и нет… Извини-с, до дамс, мы кавалить каляшо не умейт. Мы еще гулять пойдяйт, –