Пролог. Документальная повесть - Сергей Яковлевич Гродзенский

сладкого опьянения и уж потом – за работу, где-нибудь подальше от людей, в уединении, чтобы не возвратиться сюда – метеорологом в горах, бакенщиком на реке, чабаном в лугах, ночным сторожем, чтобы жить, когда все спят, и спать, когда все живут. Мало ли таких мест. Все жмутся к городам, большим населенным пунктам, к людским муравейникам, а мы бежим от них.

* * *

Дальше уедешь, тише будешь.

* * *

Голые, полуголые, проигравшие все до паек на ближайшую неделю, сидят в уголке на верхних нарах, поджав под себя ноги, похожие на призраки в ночном бараке.

«Индия» – зовут их. Хитров рынок и Ермаковка в Москве – это аристократический салон перед «Индией».

* * *

Мужик по фамилии Барсук – хохол, хитрец.

* * *

Вам не подраться, нам не посмотреть.

* * *

Все, что недоступно нашему пониманию или стоящее выше его, мы считаем глупостью.

* * *

Мглистый рассвет мартовского утра, когда занимался новый день. С рассветом наступает жизнь, но тут наступала новая жизнь.

* * *

Не всегда испытанная дорога лучшая. Не всякая прямая – кратчайшее расстояние.

* * *

Без намордника и выпускать нельзя. По пятам формуляр со статьей ходит.

* * *

Его речь – горный поток, ни на секунду не останавливающийся, сметающий на своем пути препятствия мелкие и ловко огибающий мощные глыбы, со временем разрушаемые им.

* * *

Ассенизаторы лагпункта – литературовед и поэт.

* * *

О снах. Сны мучительные, но легко вставать. Сны легкие, но мучительно вставать.

* * *

Монгол почти не знает русского языка. Но ему помогают различные модификации неприличного слова, употребляемого то как прилагательное, то как сказуемое, то как междометие. Им выражает он горести и радости, одним словом, все свои чувства. Все дело в интонации, да, пожалуй, еще в широко варьируемых окончаниях.

* * *

Мужик любит восклицать:

– Как честный человек и гражданин…

– Мне образование не пущает ишачить.

– Коверкоты боюсь испачкать, – показывая на свои лохмотья, именуемые в каптерках солидно – «обмундирование второго срока».

* * *

На Печоре два пароходика – «Социализм» и «Республика», деловито шумя, пыхтя и отдуваясь, как неумелые пловцы, волокли баржу с заключенными.

* * *

В тюрьме дни медлительные и монотонные, превращаются в месяцы быстрые и пестрые.

* * *

– Работа не волк, в лес не убежит.

– Оно правильно. А вот пайка – волк, чуть что, норовит из рук.

* * *

Штрафная зона – чтоб не шипели, к черпаку привязал на длинной бечевке кусочек мяса. Бригада получает баланду и воображает, что с мясцом.

* * *

На воле не чувствуется радостей. Тут их много: кого-то освободили – радость; работенка полегчала – радость; махорочку в ларьке дали – радость. Да мало ли их.

* * *

Женщины в Воркутлаге – штаны, бревна, норма, пайка, тоска.

* * *

В тюрьме стараются подавить чувство страха перед ожидаемым повторением пройденного. Стараются позабыться – «нелегальные» шахматы, чтение, воспоминания и даже смех.

* * *

Свистун. Дипломатический обозреватель живой газеты «Свисток».

* * *

Каждый из них чувствует свое превосходство над другом, и это цементирует дружбу.

* * *

Сегодняшний год и на сегодняшний день.

* * *

Повторники, т. е. старики, по преимуществу выведены на прогулочный двор тюрьмы. Бытовички, обслуга тюрьмы, высыпали на край двора (дальше конвой не пустит). С удовольствием разглядывают они мужиков.

– Тетя Даша, вот тут ты себе подберешь мужичка настоящего.

– А я уж присматриваю, – откликнулась пожилая с косынкой на голове тетя Даша.

И немного погодя разочарованно сказала:

– Тут не подберешь. Все попы какие-то.

* * *

– А как работали вместе Кирилл и Мефодий, Маркс и Энгельс, Ильф и Петров…

– Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, – продолжил саркастически Х.

– Они не работали, – не поняв шутки (приняв всерьез) сказал У.

– А кто их знает, чем они там занимались, – продолжал шутить Х.

* * *

Через три года после первой встречи в райкоме с райкомцем Артюховым, встреча вторая с ним – в бараке.

И вообще все сановники из бдительности, не бравшие на работу, сами превратились в з/к.

* * *

Адские способности.

* * *

Поэт Акафист14.

* * *

Баламут черт нерусский. Я твою веру мотал.

* * *

Кличка урки – Бацилла.

* * *

Сильно интеллигентный начальник:

– Нужно мыслить диалектически.

– А нам бы костылей для рельсов.

* * *

Ты, вахлак!15

* * *

Вековать нам здесь.

* * *

Надо вжиться и проживешь. Сейчас баланды мало, а потом будет хватать.

* * *

Такой выжига16, что берегись его.

* * *

Писем давно никто не получает. Восемь месяцев в году нет связи с остальным миром. Но пишут многие, особенно новые лагерники. Пишут, относят в лагерную экспедицию. Здесь – бытовики. Читают письма, хохочут, выбрасывают на помойку.

* * *

Власть развращает и властителей, и подчиненных. Люди перестают быть людьми. Остаются полубоги и полурабы.

* * *

Два впечатления от камеры. Первое – вступаешь в нее новичком. Полутемно. Вонь. Разбойничьи лица, и кажутся они насмешливо недружелюбными.

Другое – когда возвращаешься с допроса: не так уж темно, вонь не вонь, а уют и что-то дружелюбное, и даже родное. Вечерние щи, ложка песку, два бесформенных леденца, папироска, печеньице от чьей-то передачи. Тебя окружают теперь верные друзья и братья. Некоторые подымаются с нар, подтягивая кальсоны, чтобы послушать тебя и пр.

* * *

Тебя не трогают, ты ногами не дрыгай.

* * *

Рот большой, а пайка маленькая – хронически голодный Гнатюк.

* * *

Интеллигент и коммунист в прошлом сошелся со шпаной. Все потеряно, говорит он, а с ними жить надежней.

* * *

В мрачном кипении испарялось все – любовь, теплые воспоминания, надежды и где-то на дне души оставалось выкристаллизовавшееся чувство – обиды и озлобления.

* * *

Увлекся работой, вошел в трудовой раж, а это не бутафорский энтузиазм.

* * *

Хрен на хрен менять, только время зря терять. А ты хотел бы копейку на рубль.

* * *

– И правильно, ничего обидного – трудовой лагерь и народ наш трудовой.

– Не рассказывай. Сходства много, как между публичной библиотекой и публичным домом.

* * *

С верхних нар смотрел вниз. Как зверинец, думал он. Нет, не зверинец, а плотва, загнанная в сачок. Суетится, мечется, но какая же