Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

изолировали и разделили намертво: в тюрьме — каменные стены, на процессе — часовые, они сидели между нами... Деятельностью суда и следствием руководил Геринг. В одном лице — и палач и свидетель. Допрос Геринга был кульминацией процесса. Вчера я слушал здесь магнитофонную запись этого допроса. — Он улыбнулся, как мне показалось, впервые. — Редкое, необычное чувство — вот так через тридцать с лишним лет приехать сюда, войти в этот зал и вдруг услышать...

Сторож вновь загремел ключами, раздалось шипение включенного репродуктора, и два голоса, накаленных добела, вторглись в зал: Димитров — Геринг. Да, я услышал тот знаменитый диалог, когда узник, рискуя быть четвертованным (я не оговорился: четвертованным!), воздал своему палачу полную меру презрения.

ГЕРИНГ: С моей точки зрения, это было политическое преступление, и я точно так же был убежден, что преступников надо искать в вашей партии. Ваша партия — это партия преступников, которую надо уничтожить! И если на следственные органы и было оказано влияние в этом направлении, то они были направлены по верным следам.

ДИМИТРОВ: Известно ли г‑ну премьер-министру, что эта партия, которую «надо уничтожить», является правящей на шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе, и что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения, что его заказы приносят пользу сотням тысяч германских рабочих?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Я запрещаю вам вести здесь коммунистическую пропаганду.

ДИМИТРОВ: Г‑н Геринг ведет здесь национал-социалистскую пропаганду! (Затем, обращаясь к Герингу.) Это коммунистическое мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира, и имеет здесь, в Германии, миллионы приверженцев в лице лучших сынов германского народа. Известно ли это...

Я слушаю Димитрова и не могу не думать: какой верностью надо быть верным Родине социализма; какой любовью любить ее, чтобы вот так, поистине без страха и упрека, выступить в ее защиту!

А поединок, казалось, достиг предела.

ГЕРИНГ (громко кричит): Я вам скажу, что известно германскому народу... Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. Но я здесь не для того, чтобы позволить вам себя допрашивать, как судье, и бросать мне упреки! Вы в моих глазах мошенник, которого надо просто повесить.

ДИМИТРОВ: Я очень доволен ответом господина премьер-министра... У меня есть еще вопрос, относящийся к делу.

ГЕРИНГ (кричит): Вон!..

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Выведите его!

ДИМИТРОВ: Вы, наверно, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?

ГЕРИНГ: Смотрите, берегитесь, я с вами расправлюсь, как вы только выйдете из суда!..

Микрофон выключен, и, казалось, вновь в зал вошла тишина, а в сознании еще звучит реплика Димитрова:

«Вы, наверно, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?»

— В это утро Геринг сжег себя, а заодно и процесс, который с таким трудом сооружал, — произносит Попов. — Теперь, как отметила одна газета, мир по крайней мере знал, что являла собой так называемая тайна о поджоге рейхстага...

Двумя днями позже я был в Берлине. По людной Унтер-ден-Линден я дошел до Бранденбургских ворот и справа, за стеной, разделяющей город надвое, увидел характерный купол рейхстага со знаменем Федеративной Германии на флагштоке. Я смотрел на здание рейхстага и медленно развевающееся знамя и думал о том, что в природе нет ничего тверже памяти, нет и, пожалуй, не должно быть... Я смотрел на это знамя, тяжелое, застланное городскими дымами, и думал о Ржеве с его белой колоколенкой, о ржевском лесе, выкрошенном артиллерийским огнем, и о статье в армейской газете, которую прочел в этом лесу однажды ночью.

— Сколько буду жить, буду помнить подвиг брата-коммуниста, — вдруг встали в памяти слова той ночи. — Сколько буду жить...

* * *

Что же все-таки лежало у истоков этого человека?

Нигде этот вопрос не звучал для меня так насущно, как в Болгарии.

Что лежало у истоков человека?

Извечное братство русского и болгарского?

Я был на орлиной скале Шипки, где сшиблись русские и турки в своей решимости овладеть перевалом. Объехал крепостные редуты Плевны, бывшие дальними и ближними рубежами осажденного города. Пересек Казанлыкскую долину, знаменитую долину роз, на которой сам отсвет цветов воспринял свечение пролитой здесь русской и болгарской крови.

Если говорить об истоках, определивших жизнь человека, наверняка это были и Шипка, и Плевна, и Казанлык — боевое братство болгар и русских. Наверняка, но не только это.

Во время поездки по Болгарии я был в Варне, точнее в порту Варны. Портовики-ветераны, грузчики и матросы, повели меня в дальний конец большого, мощенного булыжником двора, где, по их рассказам, начинался старый варнинский порт. «Здесь стоял тот самый корабль, который вез оружие в Россию — дорога в Одессу легла так...» — человек, говоривший со мной, рассек ладонью море.

Если говорить об истоках, определивших жизнь человека, наверняка это была и Варна, революционное братство болгар и русских. Наверняка, но не только это.

В Софии мне сказали, что цел родительский дом Димитрова на Ополченской, дом, в котором Георгий Михайлович прожил тридцать пять лет... Признаюсь, что, когда в пролете окраинной софийской улицы возник этот дом с тремя окнами, расположенными по фасаду как-то вразброс, я испытал нечто такое, что суждено испытать человеку, когда он становится неожиданным свидетелем чуда. Вспомнился тот вечер на площади степного кубанского города и громоподобное димитровское слово на процессе. И неожиданная встреча в ржевском лесу. И накаленный добела диалог двоих — Димитрова и Геринга в каменных палатах имперского суда в Лейпциге. Вспомнилось все это, и действительно было ощущение чуда: вон в какой трепет обратил каменную лейпцигскую громаду скромный дом на Ополченской!..

Что-то в облике этого дома на софийской улице Ополченской показалось мне поначалу родным, южнорусским. Сразу и не скажешь, что именно: беленные синеватой известью стены или черепичная крыша, ярко-белые наличники окон или высокое крыльцо, обеденный стол под тенистым деревом или низки красного перца, развешенные по карнизу... Но только поначалу: на самом деле, это был болгарский дом. Вот ты переступил порог дома и по крутым ступеням спустился вниз: Димитровы жили вначале в полуподвале — здесь все болгарское. И круглый столик на низких ножках, вокруг которого семья усаживалась прямо на полу, положив под себя ковровые подушки. И массивные матицы, поддерживающие потолок. И заметно старая икона характерного византийского письма. И вот эта прялка, у которой сидела старая Параскева, мудрая хранительница очага Димитровых, мать трех дочерей и четырех сыновей, да, четырех, один из которых погиб