Польша или Русь? Литва в составе Российской империи - Дарюс Сталюнас

подданных в Российской империи в период революции 1905 года и в течение нескольких следующих лет действительно приобрела новые черты. Значимость сословных критериев уменьшилась уже на рубеже XIX–XX веков. Одним из важнейших критериев в области землевладения и образования, не говоря уже о переписи населения и этнографических исследованиях, становится язык. Надо отметить, что в некоторых из этих областей язык становится важнейшим признаком национальной идентификации уже с середины XIX века. Новой, можно сказать, революционной идеей становится признание самоидентификации важным признаком национальной принадлежности. Этот критерий в землевладении, отчасти в образовании и при подготовке закона о выборах в земство был важен во время революции 1905 года и в течение нескольких лет после ее подавления. Однако чиновники даже в этих областях не применяли новейших критериев установления национальной принадлежности последовательно; в начале 1910-х годов мы можем проследить тенденцию отказа от применения этих критериев. Схожие процессы фиксировал и Пол В. Верт (Paul W. Werth), изучавший имперскую конфессиональную политику. Указ от 17 апреля 1905 года ознаменовал изменение значения религии – из общественного и наследуемого атрибута она превратилась в характеристику, определяемую личным выбором человека. Однако около 1910 года в политике властей вновь прослеживается яркая тенденция конфронтации с «иностранными» конфессиями[1012]. В то же время в некоторых других областях (например, государственная служба) язык или самоидентификация как критерии национальной идентификации не рассматривались. То есть новые критерии национальной идентификации, такие как самоидентификация, имперские власти применяли ситуативно, и после 1908 года (в особенности – после 1910-го) часто наблюдается возврат к привычному конфессиональному маркеру. Ситуативное применение чиновниками критериев определения национальной принадлежности не позволило национальной принадлежности получить официальное определение.

Критерии национальной идентификации отличались и в зависимости от того, c какой целью требовалось установить национальную принадлежность. Если необходимо было решить, является католик поляком, литовцем или белорусом (частый случай в области землевладения), то важнейшими критериями считались этническое происхождение и язык. Нередко чиновники более высокого ранга стремились сохранить русский характер институтов власти, и в этом случае потенциально неблагонадежными становились все нерусские (неправославные), особенно лица католического исповедания, хотя формально такими должны были быть только поляки.

Перед Первой мировой войной в сознании имперских властей усиливается понимание национальности, опирающееся на используемый в быту («родной») язык, который считается однозначным признаком национальной идентичности (тот, кто в быту говорит на одном из белорусских говоров, – русский; тот, кто говорит на одном из литовских или жемайтийских говоров, – литовец; тот, кто говорит на польском языке, – поляк). Фактор этнической принадлежности использовался в тех случаях, когда он был удобен бюрократам (например, в публикациях, когда надо было доказать, что большинство жителей Западного края – русские) или при проведении процедур, требовавших четкого соблюдения формальностей (например, при выдаче разрешения на приобретение земли). Однако в определенных контекстах конфессия могла быть самым важным маркером, особенно после 1908 (1910) года. И этническое происхождение, и язык были критериями, которыми с легкостью могли манипулировать как идентифицирующий, так и идентифицируемый, в то время как конфессия, как правило, была постоянной и четко документированной характеристикой. Частичный возврат к старому маркеру национальной идентификации – конфессии – был в основном связан с возвращением старой «этнической иерархии» врагов империи, в которой главное место, как уже отмечалось, отводилось полякам. «Польский вопрос» был основной проблемой, вокруг которой строилась вся национальная политика на западных рубежах империи.

Глава 13

«Польский вопрос»

15, 22 и 23 марта 1905 года Комитет министров, опираясь, помимо других документов, на уже цитировавшийся нами отчет П. Д. Святополк-Мирского, рассматривал вопрос об упразднении дискриминационных мер, направленных против поляков[1013]. Участники заседаний отмечали, что отношение поляков к Российской империи изменилось, исчезли сепаратистские тенденции и как консервативный элемент поляки как раз будут полезны в борьбе против нового – основного – врага: «распространения вредных учений, стремящихся к социальному уравнению лиц всех сословий и к крайней демократизации»[1014]. Такие перемены в представлении об «иерархии врагов» мы видим и на западных окраинах империи. Так, гродненский губернатор, обобщая опыт революции 1905 года, отмечал, что, несмотря на то что поляки не отказываются от планов полонизации белорусов, бóльшую опасность, с его точки зрения, представляет деятельность еврейских организаций[1015].

Во время заседаний Комитета министров выявилась позиция чиновников, согласно которой требовалось принимать во внимание часть потребностей нерусского, прежде всего – польского населения, чтобы последние могли «улучшить свое экономическое благосостояние и развивать свои духовные силы». Такая позиция, как отмечается в журнале заседаний, «вызывая чувство любви и уважение подчиненных народов к господствующему, должна устранить или хотя бы значительно ослабить племенную рознь и недовольство»[1016]. Этот подход уже больше напоминает имперскую, а не националистическую политику. 1 мая 1905 года постановления этих заседаний были подтверждены указом императора, упразднявшим ряд дискриминационных мер, введенных после 1863 года (была отменена значительная часть запретов на приобретение и аренду земли[1017], предусматривалось восстановление деятельности дворянского самоуправления, разрешалось преподавать литовский и польский языки в государственных учебных заведениях различных уровней)[1018].

Однако этот указ, как и другие правовые акты, направленные в том числе на смягчение дискриминации «лиц польского происхождения», в официальном дискурсе не меняли восприятия Западного края как русской «национальной территории», равно как и уверенности правящей элиты империи в том, что другие недоминирующие этнические группы (прежде всего – литовцы и «русские») необходимо защищать от польского влияния[1019]. Такую позицию четко озвучил и виленский генерал-губернатор Константин Фаддеевич Кршивицкий: «Всякое внешнее угнетение польского элемента, глубоко несправедливое и противное русскому чувству само по себе, как доказано опытом, приводит к прямо противоположным результатам, усиливая гонимый элемент и нравственно обессиливая покровительствуемый». Однако такой подход в отношении «польской народности», по мнению генерал-губернатора, является правильным исключительно «в пределах ее этнографического распространения», в Белоруссии же власти должны заботиться о сохранении белорусов в зоне влияния русской культуры[1020].

Особенно радикальные перемены в политике в отношении поляков предлагал Иван Иванович Толстой, в октябре 1905 года назначенный министром народного просвещения. Его кредо гласило: для того чтобы «обрусить посредством школы» представителей нерусских национальностей, то есть изменить их коллективные идентификации, следует сделать учебные заведения привлекательными для нерусских. И одно из средств – включение в школьную программу «местного языка» как предмета[1021]. Политику просвещения в Царстве Польском министр предлагал поменять в корне[1022]. Программу нововведений И. И. Толстой, как он сам писал в воспоминаниях, практически дословно составил из предложений профессора Санкт-Петербургского университета поляка Леона Петражицкого (Leon Petrażycki). Программа, помимо прочего, предусматривала введение польского языка как языка преподавания не только в начальных государственных школах, но и в средних, где при этом на русском языке должны были преподаваться русский язык и литература,