О себе любимом - Питер Устинов

К тому времени, когда она попала ко мне в руки, ее называли «Кристина», что вело к бесконечным осложнениям, поскольку такое же имя было у плавучего дворца Онассиса. По ошибке я иногда получал таинственные послания, например: «Багдаду не время двадцать миллионов достаточно Каракристидис» или «Разрешите возврат восемнадцати танкеров оплата по доставке в Монровию Филемонопулос».

Было очень досадно, что нет возможности отреагировать на эти послания так, как мне хотелось бы, так что в конце концов я не без огорчения решил прекратить поток этой соблазнительной информации, переименовав яхту в «Ничего». Это русское слово имеет те же оттенки значения, что испанское «Quien Sabe?» или арабское «Иншаллах». Если аллаху не угодно было, чтобы я нажил состояние на танкерах, расшифровав эти послания, то я готов был удовлетвориться тем, что я имею «Ничего». Моя опрометчивая, бездумная покупка подарила мне много счастливых часов.

Будь я Полом Гетти или Онассисом, все равно не представляю себе большей роскоши, чем возможность прибыть в Стамбул, когда заблагорассудится, не уведомляя об этом ни одну авиакомпанию. Вид минаретов в розовой морской дымке, когда заходящее солнце в последний раз на секунду прикасается к золотым куполам, прежде чем утонуть в густом пурпуре позднего вечера, а месяц, хрупкий, как ноготок младенца, бледно светится над головой — такую красоту ощущаешь как глубоко личное достижение. Точно так же выращенная у себя в огороде фасоль имеет совсем не такой вкус, как купленная в магазине.

На старушке «Ничего» я встречался со штормами и даже со смертельной опасностью; но даже мгновения страха были радостью. Риск — неотъемлемая часть жизни, способ обострить чувства и самопонимание, и прежде мне его не хватало даже во время войны.

Море не только обостряет чувство прекрасного и опасного, но и чувство истории. Видишь те же картины, которые видели Цезарь и Ганнибал, не надо напрягать фантазию, чтобы убрать телевизионные антенны с крыш или заполнить провалы в Колизее. И среди греческих островов, и у волшебных берегов Турции, в тихих бухтах Далмации вновь узнаешь, каким был мир, когда он был пустым, когда само время было таким богатством, каким сегодня стала нефть, а радости были такими простыми, как пробуждение поутру.

Никакая рыба не сравнится вкусом с пойманной Своими руками, и каждый день полон открытий. «Ничего» дарило мне вдохновение в хорошие времена и спасало в дурные. Капитан, который перешел ко мне вместе с яхтой, Хосе Перес Хименес — это неотъемлемая часть судна, и мы вместе стареем. Его жена Кармен, блондинка с мягкой испанской красотой плавает с нами и готовит рыбу, которую мы ловим.

Сам Хосе обладает орлиной сдержанностью тореадора и внушил бы доверие любому мореплавателю золотого века. Его страстная любовь к морю держится в строгой тайне, подобно тому, как монах относится к своему Господу, а его сдержанный анархизм типичен для испанца. Этому анархизму как нельзя более подошел бы ответ, который Сальвадор Дали дал на вопрос, верит ли он в Бога.

— Soy Praticante ma non Creyente, — сказал он. — Я практикую, но не верю. — Каковое утверждение приветствовало священство Испании.

Занимаясь скучными повседневными делами, связанными с зарабатыванием денег на жизнь, очень утешительно знать, что в какой-нибудь далекой гавани меня ждет белая мирная жемчужина голландского кораблестроения, а на ее борту — двое милых друзей.

Проводя первый отпуск на море, я совершенно забыл об одном обязательстве, которое взял на себя в Нью-Йорке перед отъездом. Некий мистер Уикс из журнала «Атлантик Мансли» обратился ко мне с просьбой написать небольшую пьеску о русских и американцах на Луне. У меня это особого энтузиазма не вызвало, поскольку мне казалось, что в «Романове и Джульетте» я исчерпал тему русских и американцев. А еще было такое чувство, что на Луне не может произойти ничего такого, чего не могло бы с тем же — или большим — успехом произойти на Земле.

Я упомянул об этом предложении нескольким друзьям-американцам, и они сильно побледнели, услышав, что я намерен отказаться.

— Отказать «Атлантик Мансли»! — воскликнули они в один голос. — Да ведь некоторые всю жизнь бьются только для того, чтобы получить отказ от «Атлантик Мансли», и считают это огромным достижением!

Я почувствовал себя павлином — сплошь раскрашенные перья, а головенка пустая — ив минуту слабости согласился на предложение мистера Уикса. А потом, конечно, в новых радостях мореплавания совершенно забыл о задании на каникулы. Вернувшись в Нью-Йорк, я вдруг с ужасом вспомнил об этом, и тут же мне позвонил мистер Уикс, спрашивая, когда они получат материал. И тут же он сообщил, что номер закрывается через четыре дня. Я попытался отвертеться, но мистер Уикс был лаконичен и строг: «Мы оставили место, молодой человек, так что назад пути нет».

Я заперся в гостиничном номере и написал рассказ о том, как швейцарец высаживается на Луну. Прежде я никогда не писал рассказов и испытывал чувство полной безответственности, которое только усиливалось из-за голодных спазмов. Ведь я вернулся в Нью-Йорк и знал, что стоит мне заказать еду в номер, как официант — конечно же, безработный актер — усядется на кровать, чтобы обсудить возможность получения роли в какой-нибудь мыльной опере. Чтобы успеть вовремя, приходилось голодать.

Наконец я закончил рассказ, отправил его в Бостон и стал ждать неизбежного взрыва. Он произошел через несколько дней — и имел вид заявки на еще семь рассказов. Я не верил себе, но мистер Уикс — вскоре стал для меня Эдвардом, а спустя еще какое-то время Тедом — придал мне мужества войти в манящий мир нетеатральной литературы, где ужасные строгости драматургии ослабевают, где есть время перевести дух и выдать фразу, которая не абсолютно необходима для развития действия.

Я писал на гастролях — в Коламбусе, в Сент-Луисе, в Вашингтоне... Самым удачным из этих рассказов, который потом дал название всей книге, стал «Добавить щепотку жалости». Его я написал в гостинице в Милуоки.

«Щепотку жалости» рассказывает о моральном и физическом хаосе, который создают генералы, неосмотрительно публикуя свои мемуары после того, когда война уже давно закончена, вновь пробуждая сомнения, сожаления и боль в тех, кто либо участвовал в военных действиях, либо потерял там близких.

Спустя много лет я получил письмо от известного издателя, который обратился к адмиралу Честеру Нимитцу с просьбой написать мемуары. Адмирал отказался, заявив, что на его решение повлиял мой рассказ. Одному из самых незаметных рядовых тяжело знать, что он так повлиял на одного из величайших