Доктор Вера. Анюта - Борис Николаевич Полевой

Платит за меня какой-то пожилой человек. Вручил мне билет и пристально смотрит. Лицо его мне почему-то знакомо. Наверное, просто коренной верхневолжец. Заплатил, потом встал, показывает рукой на освобожденное место:

– Садитесь, товарищ Никитина.

Семен, он знает и меня и тебя. Он назвал твою фамилию. Я, разумеется, благодарю, но не сажусь. Хватит. Насиделась. Я иду на переднюю площадку и оттуда через единственное сохранившееся стекло смотрю на город. Милый наш Верхневолжск, да ты совсем молодец! Ты напоминаешь мне одного из моих раненых – лысого, лобастого дядю, этого самого Гуляй Ногу, которого я на восьмой день после операции, когда у него еще не отпали швы, накрыла на кухне. Он чистил картошку и рассказывал тете Фене какие-то скабрезные анекдоты божественного содержания, а та давилась от смеха и замахивалась на него тряпкой.

Город наш, ты живешь уже своей обычной трудовой жизнью. Спешишь, хлопочешь, печалишься, смеешься. Радиорепродукторы орут во все горло. На перекрестках милиционеры. Ты будто даже и забыл, каким был совсем недавно, когда по твоим улицам ходили немецкие патрули.

Но вот и площадь. Точный восьмиугольник красивых двухэтажных зданий, построенных, как говорят, знаменитым Казаковым на миллион, ассигнованный Екатериной Второй. Когда через эту площадь меня провозили на допрос, я невольно закрывала глаза. Это был род психоза, стоило на нее посмотреть – и я как бы со стороны видела себя рядом с Винокуровым, Раздольским в толпе гитлеровских офицеров и потом долго не могла избавиться от этого видения. А сейчас вот расчистила рукавом стекло, запотевшее от моего дыхания. И не боюсь. Вижу памятник Ленину. Нет, не памятник, конечно, а его гранитный постамент, а за ним могилы, венки из пожухшей хвои с красными лентами. Наверное, тут похоронен и твой отец, и Иван Аристархович, и тот третий, кого Мудрик назвал комиссаром, а может быть, и наша Антонина. Эх, Антон, Антон!..

А тот день! Разве его забудешь? Видел бы ты, Семен, лицо своего отца, вдохновенное, яростное, совсем не старческое. Видел бы, как он метнул стул в коменданта, слышал бы его клич, обращенный ко всем нам. Видел бы ты, как, будто сороки, летели гранаты и как этот Шонеберг, пластаясь по земле, трусливо жался к колесам машины-эшафота… Тут мысли мои перекинулись на Мудрика. Как-то он? Если я правильно его оперировала, он должен быть уже на ногах. Милый Мудрик, самый лучший из всех жонглеров, жонглер гранатами… Мудрик… Дети… Почему так медленно все-таки тащится трамвай?

– Следующая – Больничный городок, – объявляет кондуктор.

Я встряхиваюсь и начинаю отчаянно толкаться, протискиваясь к выходу.

– Проспала, – слышу сзади иронический голос.

– А что мудреного? – защищает меня женщина. – И проспишь. Раненых, чай, валят и валят. Уперся фашист, голыми-то руками не возьмешь. Сколько им, бедным сестричкам, сейчас работы…

Выскакиваю. Но куда же? В мой госпиталь, конечно. Но бегу я в противоположную сторону, к домику Петра Павловича, по той дорожке, где мы везли когда-то на санках мертвого Василька. Но теперь это уже улица: проезд, тротуары. Окна в домах прозрели, из труб дымы. С отвычки я все-таки задохнулась и остановилась у калитки, не в силах повернуть кольцо. Под ногами свежеоттиснутый след машины. Разглядеть его не успела. Раздалось пронзительное:

– Вера, наша Верочка! – Это кричала Сталина, несясь босиком по обледенелым ступенькам крыльца.

Но Домик обогнал ее. Оба повисли у меня на шее так, что, не выдержав тяжести, я вынуждена присесть.

– Мамочка! Мама, мамунчик!

Нет, должно быть, со мною что-то случилось, так я стала слезлива. Слышала только учащенное дыхание, ощущала мокрые поцелуи… Ребятки, кровиночки мои, ну вот ваша мамка и опять с вами… Держись, держись, Верка, не пугай ребят слезами! Да они же еще и не одеты. Выскочили в чем были. Я схватила Стальку, прикрыла пальто босые ножонки. Так втроем и втиснулись в дверь, а там Татьяна. Новые объятия и новые поцелуи.

– Всё? Отпустили?..

– А Семен? От Семена есть вести?

Татьяна, кажется, не расслышала вопроса.

– И суда у тебя не будет?.. Чистый паспорт? Вот здорово!

– Ну, а как вы тут без меня жили?

– Сталька, сейчас же обуйся, вон валенки на печке. Придумала – на снег босиком… А ну, и ты, Вера, к печке. Вот, в батино кресло. Сейчас тебе обо всем расскажем. Я теперь, между прочим, директор школы, той самой, где ты училась, шестой. Мужчин-то нет, всех в армию позабрали, ну, сунули меня: молодой кадр…

У них тепло и – или это мне кажется с отвычки? – очень уютно. Сижу в кресле Петра Павловича, ребята – возле на полу. Сталька обхватила мне ноги, прижалась к ним, Домка держит руку. В глазах Татьяны бесчисленные вопросы. А что я им расскажу?

– От Семена так ничего и не было?

Татьяна как-то вся выпрямилась. Становится напряженной, отрицательно поводит головой, должно быть, не желая вести этот разговор при детях.

Но эта педагогическая предосторожность напрасна. Сталька, разумеется, все поняла и уже деловито щебечет:

– Дядя Вася рассказывал – многих сейчас выпустили, реабилитировали, призвали в армию. Дядя Вася говорит – у него в штабе…

Чувствую, что краснею. Глупо, стыдно, мучительно краснею. И даже перебиваю ее:

– Какой дядя Вася?

– Дядя Вася Сухохлебов, какой же еще?

– Полковник Сухохлебов, – уточняет Домка.

На нем теперь синий костюмчик. Я купила этот костюмчик в прошлом году. Он совсем новенький, но рукава чуть не по локоть, штаны узки. И вот сейчас мне почему-то бросается в глаза, что штаны эти заправлены в хромовые офицерские сапоги большого размера…

– Василий Харитонович нас не забывает, – подхватывает разговор Татьяна. И я вижу, как остывают, холодеют ее глаза.

– Он нам свой аттестат оставил, – мрачно говорит Домка.

– Какой аттестат? – спрашиваю я, чувствуя, что щеки мои не только полыхают, но и повлажнели от жара.

– Денежный, – уточняет Сталька.

– И вы взяли?.. Ты, Татьяна, взяла?

– Что поделаешь, на учительские-то разве их прокормишь.

– Дядя Вася сказал – у него никого нет, а мы для него вроде родные. Сказал, что деньги все равно пропадут… И пропадут, очень просто. Картошка-то вон на рынке тридцать рублей кило, – хозяйственно говорит Сталька, по обыкновению, повторяя чьи-то слова.

Аттестат… Вроде родные… У меня теплеет на душе. И в то же время мне здорово не по себе. Ну чего, чего вы все смотрите на меня?

– Что все это значит? – спрашиваю я, стараясь говорить тверже и строже.

– Тебе лучше знать, – отвечает Татьяна. – Ну, это потом, а сейчас ты, наверное, голодна?

Голодна? Да это мое привычное состояние, я его почти не замечаю.

– Нет, не очень. А у вас… есть что-нибудь?

– У нас суп «ура Суворову» из чечевичных концентратов и еще картошка вареная, – извещает Сталька.

От одной мысли о чечевичном супе у меня начинается обильное слюновыделение.

– Крепко живете, милые мои.

– Дядя Вася свой доппаек нам возит.

Кастрюлька с супом булькает на плите. Мой обостренный нюх, необыкновенно чуткий ко всем кулинарным запахам, жадно ловит пресный аромат вареной картошки. Нет, в самом деле, они, кажется, ничего устроились. С лиц ребят сошел тот зеленоватый оттенок, какой имеют ростки овощей, появившиеся в подвале. Домка даже порумянел, и на лице можно пересчитать все веснушки.

Суп «ура Суворову» – объедение. Опустошаю миску и прошу добавки. Как бы это у них половчее спросить о Василии – где он? Когда заезжает? Простой, естественный вопрос, но вот почему-то никак не наберусь духу его задать. Начинаю расспрашивать о раненых. Военные? Они уже почти все в армии. Последние приходили из запасного полка прощаться в госпиталь неделю назад. Мудрик? Он уже в форме. Тоже пока еще где-то недалеко… Говорят, представлен к большому ордену, даже будто в Герои Советского Союза.

Мария Григорьевна? Эта дома. Муж из эвакуации воротился, сын после ранения на побывку долечиваться прибыл. Да еще внуки…

– Ну, а полковник Сухохлебов – он сначала где-то был, а теперь, по приказу командования, доукомплектовывает свою Верхневолжскую ордена Красной Звезды гвардейскую дивизию, – наконец-то произносит Домка.

– У него машина настоящий «козел» – четыре колеса, и все ведущие. Вот, –