Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Пока мы утеплялись, соревнуясь с Губером в оклейке окон, Коблик в чужих сапогах ходил в Озерки с актом о пропаже сапог. В АХО ему выдали новьХе.

Передовая «Правды»: «Преступную гитлеровскую клику— к ответу» — позволяет догадываться, как велика опасность нашей изоляции.

Ясно, что в Англии есть очень сильная партия, которая стремится к сепаратному миру с Германией. Неважно, какую роль играет Гесс — прямой ли он агент Гитлера или же предпочитает заменить Гитлера собственной персоной,— неважно.

Гесс спрыгнул на парашюте в Англию, и «Правда» пишет об этом: «Надо наконец установить, кем является в настоящее время Гесс — преступником ли, подлежащим суду и наказанию, или полномочным представителем гитлеровского правительства в Англии, пользующимся неприкосновенностью?»

Акцент не на суде и наказании, а на том, чтобы наконец стало ясно: будет ли Англия верна союзу с нами или там происходят сговоры с Гитлером?

Роковые недели. По тону передовой, по ответам Сталина чувствуется, что он зол. Мы форсируем события, чтобы добиться ясности. Предстоит решить: будем ли мы воевать до конца или же изберем вариант дипломатический?

О таких веЩах можно говорить Только с Кобликом, и То не сразу — несколько дней мы перебрасывались лишь отдаленными намеками.

В сумерках ходил на клюквенное болото. Серое небо. Заржавленный пейзаж. У редко растущих, карликовых болотных сосен есть в рисунке ветвей и кроны какая-то своя уродливая завершенность. Они напоминают испанских инфант с картин Веласкеса: младенцы в одеждах королей и королев.

У нас резко ухудшилось питание. Напрягая в сумерках глаза, я собрал горсть ягод и с наслаждением съел их, освежился. Такое ощущение, как будто в душной комнате открыл форточку.

23 сентября.

Черная Аня продолжает время от времени забегать к нам. Изобретает предлоги: «Зуб болит — дайте папиросу», возвращает какую-нибудь книгу. По-прежнему живет начерно, все время перечеркивая то, что сказала, и стараясь исправить то что только что натворила.

Ей ужасно хочется, чтобы кто-то ею увлекся — я или Коблик, но из этого ничего не выходит.

Губер не может ее терпеть и называет ее скверными словами. Артемьев при всеобщем одобрении сказал, что в ней есть что-то пугающее.

Когда черной краски было добавлено каждым уж слишком много, мне стало жаль Аню, и я сказал: «От мужчины зависит сделать женщину проституткой или хорошим человеком. А Черная Аня не столько плоха, сколько несчастна».

Спор был груб, и я, для наглядности, тоже выражался глыбообразными схемами.

Кунин считает, что в армии процветает распутство. Я внимательно слежу за этим, говорю, с кем только возможно, расспрашиваю.

Мои наблюдения таковы: есть круг людей, главным образом из начальства, начиная с командира батальона и выше (комиссары — тоже), которые вступают во временную связь с военфельдшерами, медсестрами, санитарками и пр. В этой среде часто меняют «партнеров». Трагедий здесь мало, так как обе стороны упрощенно, «трезво» смотрят на вещи: легко сходятся и без особого труда расходятся.

Распутства, как массового явления, в армии нет. У нас много сдерживающих рычагов: советский стиль отношения к женщине, партийные и комсомольские организации. Даже в Московской, 130-й дивизии, где так много девушек и женщин, половой вопрос не является сложной проблемой.

Случаи уродства, когда это уже сказывается на боеспособности человека, бывают, но это — единицы, и о них особый разговор. Расследовать один из таких «эпизодов» поручено Рубельникову. Когда он возвратится из второго эшелона, расспрошу.

Немцы чувствовали себя господами уже накануне войны. В Москве в ресторан «Метрополь» зашло пять немцев — инженеров, туристов. Они стали возмущаться, что за соседним столиком сидит еврей и, подозвав официанта, потребовали, чтобы еврей был удален.

После скандала они сами были удалены.

В Ленинграде, в гостинице «Астория», в ресторан зашел со своей невестой советский инженер. Танцевали. Подходит иностранец и, спросив разрешения у инженера, приглашает его спутницу танцевать. Во время танца предлагает ей: «Если вы согласитесь подняться ко мне наверх, в номер, я расплачусь с вами долларами».

Девушка вырвалась из рук иностранца и вернулась к своему столику. Она долго не отвечала на расспросы инженера, что случилось. Потом рассказала.

Инженер встал, подошел к иностранцу и попросил его выйти в вестибюль. Иностранец, сообразив, что предстоит объяснение, вышел. Но объяснения не последовало. Инженер ударил иностранца по физиономии так, что тот свалился на пол.

Оказалось, что это вице-консул из немецкого посольства. Инженера тут же задержали и отправили в Наркомвнудел. Он просидел под арестом две недели. Побитый дипломат был отозван в Германию, а инженеру были созданы во время ареста условия как в санатории: его великолепно кормили, навещали сотрудники НКВД и откровенно ему сочувствовали. Он даже прибавил в весе.

Геббельс выступил со статьей: «Пленники Кремля»:

«Если раньше была еще какая-то надежда, что в Англии найдутся здравомыслящие элементы, которые понимают, что означает победа большевизма в Европе, то сейчас эти надежды потерпели фиаско. Черчилль, английские официальные круги, английское официальное мнение стали настоящими пленниками Кремля. Англия перестала быть самостоятельной державой, ведущей самостоятельную политику».

24 октября.

Солнце. Розовое, хрустящее утро. В залитых водою впадинах— трава, как под стеклом, под первою ледяною корочкой.

В столовой на завтрак вместо сливочного масла выдали первый раз американский жир.

Один из американских священников заявил в газете: «Мы должны благодарить господа бога за то, что существует Советский Союз».

Под вечер Артемьев, Коблик и я пошли на болото за клюквой. Уже темнело. Далеко идти нельзя, а вблизи клюква уже обобрана.

Я предложил:

— Пусть из болота нас выведет товарищ Коблик.

Он сказал решительно:

— Хорошо! — и повел... в противоположную сторону.

Я думал, что ему поможет ориентироваться закат. Когда мы шли к болоту, я показал рукой: «Посмотрите, какой зимний закат!» Нет, для Коблика это — ничто.

Дома я сказал ему:

— Теперь я понимаю, почему вы плохо ориентируетесь. Сегодня я нашел ключ. Вы равнодушны к природе.

Это очень задело Коблика. Я никак не ожидал такой бурной реакции. Он, этот добряк, ядовито ответил:

— Ну, знаете, при таком отсутствии чуткости и понимания людей вам не удастся написать книгу, которую я от вас жду. Нет, что бы вы ни говорили — это вам не удастся!

Я, конечно, жалею, что так обидел его. Я позволил себе сказать о равнодушии, думая, что он понимает свои особенности и удовлетворен своим креном в сторону людей. Он обиделся не потому, что в самом деле любит природу; из литературы ему известно: тех, кто природу не любит, считают обедненными людьми.

А Сталинград стоит