Последний старец - Наталья Анатольевна Черных

— Нет, гражданин начальник, — отвечает Павел. — Крепко вас благодарю, но поеду без няни. — Как хотите, — согласился директор.

«Сейчас и пошутить можно, — вспоминал батюшка этот случай. — А тогда мне было не до смеху. На таком веку — покрутишься, и на спине, и на боку!»

Для Прасковьи Осиповны и Ивана Гавриловича это было тяжелым ударом:

— Дедушко! Бабушка! Меня отпустили домой!

— Ничего не отдадим тебе, — расстроились старики. Все вещи, которые были у Павла — одежду и прочее, заперли в комод на ключ. — Приедешь обратно, всё твое будет!

Чтобы утешить стариков, пообещал Павел Груздев, что вернется к ним. А сам в чем был — в худой фуфайке, во всем рванье — сел на поезд, приехал домой. Но вернуться в Петропавловск ему уже не пришлось — вскоре после его отъезда умерла Прасковья Осиповна. «Думаю, из-за меня», — печалился отец Павел. Всю жизнь вспоминал их как самых близких людей, как отца с матерью. На старинном дореволюционном евхаристическом сосуде было у него выгравировано в церкви в селе Верхне-Никульском: «Прасковья. Иоанн». Это — петропавловские дедко и бабка, чей дом стал для него, ссыльного изгнанника, родным домом на далекой чужбине…

Глава X. Помоги мне, Господи, поприще и путь священства без порока прейти

Когда Павла Груздева уводили из родительского дома в первый день декабря 1949 года — это был уже третий арест, всё по одному и тому же делу архиепископа Варлаама (Ряшенцева) — то конвоир, сопровождавший его в тюрьму, предложил выбрать «из двух зол меньшее»: путь их лежал через обледенелую Волгу, и милиционер, по воспоминаниям о. Павла, сказал ему:

— Лучше тебе в проруби утопиться, чем идти туда, куда ты идешь.

Конечно, в памяти заключенного Павла Груздева свежи были все пытки и побои, перенесенные им в ярославской тюрьме, страшный голод и холод военных лагерных лет, издевательства урков…

— Давай, — предложил милиционер, — я отвернусь, а ты прыгай в прорубь, все меньше тебе мучаться.

Так искушал враг рясофорного Павла Груздева, который, хотя и не был пострижен в монашество официально, но по внутренней своей сути был истинным иноком с младых лет. Сколько же пришлось пережить и претерпеть ему, уроженцу затопленного Китежграда, прежде чем Господь принял его в число своих священнослужителей! Отчего это так? Многие становятся священниками без каких-либо особых затруднений, а здесь с первых лет жизни каждый день посвящен служению Богу, к Нему стремится сердце и все помышления, но не у алтаря находишься ты, а на самой низшей ступеньке — «а уж мы не то чтобы нищие были, а какая есть последняя ступенька нищих — вот мы были на этой ступеньке…»

«Лучше тебе в проруби утопиться…»

И всё-таки он вернулся из далекого Северного Казахстана — с «вечного поселения» — в родной Тутаев, как когда-то, в 47-м, вышел из-за колючей проволоки уральских лагерей. После Вятлага возвращался Павел Груздев домой — весна была в самом разгаре, и окраина бывшего Романова — Леонтьевка — утонула в цветущей черемухе, и яблони в садах стояли как подвенечные… «Вся земля — невеста Твоя, Господи!» Из казахстанской ссылки вернулся изгнанник осенью 1954 года. Вековые липы на Волжской набережной медленно роняли золотые листья, романовские церкви возносили в небо уцелевшие купола, отливала ласковой осенней синью матушка-Волга — та самая, в которой советовали утопиться арестанту Груздеву…

— Тятя с мамой приняли меня с радостью, — вспоминал о. Павел. — Устроился я на работу.

На работу устроиться было очень трудно — «статья у Паши была такая, что нигде его не брали». Объявить-то, что «по ошибке» — объявили, а реабилитации как таковой не было. Вот и пришлось Павлу Груздеву чуть ли не целый год «угощать вином» главного инженера Тутаевской КППБ — «Конторы коммунальных предприятий и благоустройства», чтобы приняли его, бывшего лагерника, хотя бы чернорабочим. Мостил дороги, благоустраивал парки и скверы, зимой проруби чистил — самая черная работа, как обычно, на плечах о. Павла.

А дома всё та же нищета в 50-е, как и в прежние, годы… Как-то раз на праздник собрался Павел Груздев на правый берег в Воскресенский собор — «пойду в собор, Спасителю поклонюся». Сам-то приехал из Петропавловска «во всем рванье», просит мать:

— Мамо, нет ли подрясничка какого?

— Сынок, конфискация!

— Мамо, нет ли кальсон каких?

— Сынок, только из мешков нашитых!

Ну что поделаешь! Пришел в собор на службу, многие узнали Павла Груздева, не забыли еще, хоть и одиннадцать лет в лагерях был.

— Павлуша, петь-читать не разучился? Прочитай Апостола-то!

В Воскресенском соборе служил в то время отец Петр, а диакона звали Алексей — «Алексаша». А поскольку день был праздничный, особый какой-то, присутствовал на богослужении недавно рукоположенный епископ Угличский Исайя, управляющий Ярославской епархией.

«Вышел я Апостола читать, — рассказывал отец Павел. — Прокимен как дал!»

Голосина здоровый, и службу всю назубок знал. Услышал епископ Исайя нового чтеца:

— Кто это?

— Да вот, арестант пришел, — объясняют ему.

— Позвать в алтарь! — велит владыка. «Поскольку я был уже рясофорный, порядок знал, — вспоминал батюшка свое знакомство с Преосвященным Исайей. — Поклон престолу, поклон владыке, стал под благословение».

— Ты, парень, откуда? — спрашивает владыка. — Из Хутыни, — отвечает Груздев.

— За что сидел?

— Вроде ни за что.

— Документ есть?

— Так вот, — показывает документ Павел Груздев.

— А реабилитация?

Молчит в ответ.

— Ладно, — говорит владыка. — Какие литургии знаешь?

— Иоанна Златоуста, Василия Великого.

Поэкзаменовал еще его владыка.

— Тебя нечего учить, всё тебе знакомо. Приезжай ко мне в Ярославль, рукоположу.

Как на крыльях летел обратно через Волгу к себе домой Павел Груздев. Ведь он с детства, с мологских монастырских лет мечтал стать священником — и эта мечта не оставляла его ни в родной деревне Большой Борок, ни в ярославской тюрьме, ни в лагерях, ни в пересылках… Каким воистину крестным путем почти полвека вел его Господь к принятию священного сана — «и спасительная страдания восприемый, крест, гвоздия, копие, смерть…»

— Мне владыка говорит: «Приходи! — рассказывал отец Павел. — Возьми у священника, кто тебя знает, характеристику, и приходи!»

Отец Дмитрий Сахаров — он наш, мологский, у нас служил в Афанасьевском монастыре. А теперь в церкви Покрова на левой стороне Тутаева. Я к нему:

— Батюшка милой! Мне бы справочку, несколько строчек!

— Да-да, конечно, Павлуша! Хорошо, уже пишу!

Пишет: «Павел Александрович Груздев, 1910 года рождения. Поведения прекрасного, не бандит, ничего, но в политике… — тут отец Павел замялся, словно подыскивая слово, которым охарактеризовал его священник Дмитрий