Дживс и Вустер - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

Китекэта, под угрозой посадки на целый календарный месяц, будет чересчур взволнован для нежностей, я бы нисколько не удивился, если бы со словами: «Да, да, конечно, но только в другой раз, ладно?» – он разнял обнимающие его Гертрудины руки. Но ничуть не бывало. Прижать ее к сердцу оказалось для него делом одного мгновения, и притом видно было, что в его глазах это забота первостепенной важности, а уделять внимание мировым судьям ему сейчас некогда и не до того.

– О, Гертруда! – воскликнул Китекэт. – Сейчас, одну минуту, – отмахнулся он от Эсмонда. – О, Гертруда! – снова повторил он, адресуясь к той, которую держал в объятиях. И в точности так, как до него в аналогичном случае поступил полицейский Доббс, принялся осыпать ее запрокинутое лицо жаркими поцелуями.

– И-ик! – как одна тетя, сказали все четверо. И можно понять их недоумение и растерянность. Довольно необыденная ситуация – когда родная племянница ведет себя по отношению к гостящему лакею так, как их племянница Гертруда вела себя в данный текущий момент. Так что если они и икнули хором, то, я бы сказал, имели на это полное основание. Жизнь они прожили замкнутую, огражденную от веяний внешнего мира и к таким новшествам были не подготовлены.

Эсмонд тоже оказался немного не в курсе.

– Это что такое? – задал он вопрос, которому гораздо уместнее было бы прозвучать из уст полицейского Доббса. Я даже заметил, что Доббс бросил на него ревнивый взгляд, должно быть, уязвленный нарушением авторского права.

Коротышка вышла вперед и продела руку Эсмонду под локоть. Видимо, сочла, что настало время для откровенного мужского разговора.

– Это мой брат Китекэт, Эсмонд.

– Где?

– Вот.

– Вот это?

– Да. Он приехал под видом слуги из любви к Гертруде, очень трогательный сюжет, если хочешь знать мое мнение.

Эсмонд наморщил лоб. Выражение лица у него стало приблизительно такое же, как в день моего приезда, когда я ему объяснял, в чем суть моего анекдота.

– Давайте разберемся, – проговорил он. – Давайте все расставим по местам. Значит, вот этот субъект – не Медоуз?

– Нет.

– И не слуга?

– Нет.

– Но он – твой брат Китекэт?

– Да.

Лицо Эсмонда просветлело.

– Теперь я понял, – сказал он. – Все ясно. Здравствуйте, Китекэт. Как поживаете?

– Хорошо поживаю, – ответил Китекэт.

– Ну и отлично, – радушно произнес Эсмонд. – Замечательно.

Тут он запнулся. Должно быть, из-за дружного лая своры теток, да еще он зацепился шпорой за ковер, ему почудилось, будто он на охоте, с губ опять едва не сорвался охотничий возглас, а рука вскинулась кверху, словно чтобы огреть плеткой лошадь по самому полезному месту.

Тети сначала лопотали не вполне внятно, но постепенно в их гомоне прорезался некоторый смысл. Они, оказывается, старались внушить Эсмонду, что не важно, если даже Китекэт и Коротышкин брат, тем непростительнее его преступление, пусть же Эсмонд не отступается и вынесет ему суровый приговор.

Возможно, их аргументы произвели бы на Эсмонда большее впечатление, если бы он их выслушал. Но он не слушал. Его внимание было направлено на Китекэта и Гертруду, которые воспользовались свободной минутой, чтобы осыпать друг друга жаркими поцелуями.

– Вы с Гертрудой собираетесь пожениться? – спросил Эсмонд.

– Да, – сказал Китекэт.

– Да, – сказала Гертруда.

– Нет, – сказали тети.

– Погодите, – сказал им Эсмонд, подняв руку. – Что для этого требуется? – обратился он опять к Китекэту.

Китекэт ответил, что, на его взгляд, самый верный путь – это немедленно рвануть в Лондон, чтобы утром пройти через все формальности. Лицензия у него уже есть, выправлена загодя, объяснил он, и он не предвидит никаких трудностей, которые не могла бы разрешить добрая старая контора регистрации браков. Эсмонд с ним согласился и предложил им воспользоваться его автомобилем, Китекэт сказал, что это очень благородно с его стороны, а Эсмонд сказал: «Пустяки».

– Будьте добры, помолчите, – добавил он, обращаясь к теткам, которые к этому времени перешли на леденящий душу вопль, какие издают в Ирландии феи – предвестницы беды.

Вот когда снова выступил вперед Доббс.

– Э-э… гм, – сказал он. Эсмонд нисколько не растерялся:

– Я понимаю, что вы хотите сказать, Доббс. Вы, вполне естественно, жаждете арестовать виновного. Но подумайте сами, Доббс, как мало у вас данных в доказательство вашего обвинения. Вы говорите, что преследовали вскарабкавшегося на дерево человека при зеленой бороде и в клетчатом костюме. Но видимость была плохая, и потом, согласно вашим же собственным показаниям, вас беспрестанно поражал небесный гром, что не могло не сказаться на остроте вашего восприятия, и вполне возможно, что вы ошиблись. Вот вы говорите: при зеленой бороде и в клетчатом пиджаке, а не мог он быть бритый и в костюме спокойного синего цвета?

Эсмонд замолчал, дожидаясь ответа, и видно было, что полицейский Доббс задумался.

Главным проклятием в жизни деревенского полисмена, не дающим спать по ночам и вызывающим сыпь на коже, является постоянный страх, как бы не ляпнуть что-нибудь и не накликать немилость мирового судьи. Полисмен хорошо знает, что бывает, если попадешь в немилость к мировому судье. Тебя начинают подстерегать, выжидать, когда ты оступишься, и рано или поздно поймают на каком-нибудь промахе, и ты схлопочешь выговор при всем честном народе. Для молодого полисмена хуже нет, когда судья смотрит холодно и говорит что-нибудь эдакое, начинающееся словами: «Должен ли суд понять вас в том смысле, что…» – и кончающееся юридическим «фе!». Доббсу было ясно, что в данном случае выступить наперекор Эсмонду значит навлечь на себя именно такие беды.

– Ну, так как же, Доббс? – спросил Эсмонд.

Доббс вздохнул. Не существует, я думаю, духовной муки острее, чем мука полицейского, который изловил преступника, а потом у него на глазах вся работа идет насмарку. Но Доббс покорился неизбежности.

– Возможно, правда ваша, сэр, – проговорил он.

– Ну конечно! – дружески воскликнул Эсмонд. – Я так и знал,