Пушкин в Михайловском - Аркадий Моисеевич Гордин

Наиболее автобиографичны и основаны на реальных наблюдениях «деревенские», четвертая и пятая, главы романа, написанные в Михайловском в 1825–1826 годах и год спустя вышедшие одной книжкой.

Вспомним признание Пушкина: «В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь». Поэт решительно предостерегал против отождествления его с его героем, но, как мы видели, некоторые эпизоды жизни Пушкина в Михайловском действительно легко узнаются в описании деревенской жизни Онегина.

Сам он постоянно присутствует рядом со своими героями, то как их друг, то как судья, обсуждая в лирических отступлениях множество разнообразных вопросов. Такая активная роль автора, его живое, непосредственное общение с читателем – одна из важных особенностей «Евгения Онегина».

Создавая в своем романе первый реалистический образ русской женщины, показывая не только какова его героиня, но и почему она такая (существеннейшая черта реализма, определяющая и для образа Онегина), поэт обращается к подробному описанию формирующей характер Татьяны среды – природы, быта, народных традиций. Последним принадлежит особая роль. В четвертой и пятой главах романа им посвящены многие строфы. Можно сказать, что эти главы проникнуты фольклором.

Татьяна (русская душою,

Сама не зная почему)

С ее холодною красою

Любила русскую зиму,

На солнце иней в день морозный,

И сани, и зарею поздной

Сиянье розовых снегов,

И мглу крещенских вечеров.

По старине торжествовали

В их доме эти вечера:

Служанки со всего двора

Про барышен своих гадали

И им сулили каждый год

Мужьев военных и поход.

Гадает и сама Татьяна. Она —

…верила преданьям

Простонародной старины,

И снам, и карточным гаданьям,

И предсказаниям луны.

Ее тревожили приметы;

Таинственно ей все предметы

Провозглашали что-нибудь,

Предчувствия теснили грудь.

Святочные гаданья, поверья, приметы… Без множества типичных черт народного быта, народных представлений, народной фантазии, увиденных, услышанных Пушкиным и воспроизведенных с точностью добросовестного свидетеля, как и без проникновения в окружающую природу невозможно представить себе важнейшие черты характера, духовного мира Татьяны.

Сон Татьяны, который играет в романе такую существенную роль, в основе своей соткан из тех же народных представлений и поверий, овеян той же народной фантазией.

Онегинские пейзажи – любовно написанные картины «низкой» русской природы во все времена суток и года – также примечательны своей достоверностью, реальностью, обилием типичных деталей «низкого» народного быта.

Встает заря во мгле холодной;

На нивах шум работ умолк;

С своей волчихою голодной

Выходит на дорогу волк;

Его почуя, конь дорожный

Храпит – и путник осторожный

Несется в гору во весь дух;

На утренней заре пастух

Не гонит уж коров из хлева,

И в час полуденный в кружок

Их не зовет его рожок;

В избушке распевая, дева

Прядет, и, зимних друг ночей,

Трещит лучинка перед ней.

К последним стихам, желая привлечь внимание читателя, Пушкин сделал специальное примечание: «В журналах удивлялись, как можно было назвать девою простую крестьянку, между тем как благородные барышни, немного ниже, названы девчонками». Поэт имел в виду статью М. А. Дмитриева в журнале «Атеней», где критик писал:

«В избушке распевая, дева

Прядет.

Как кому угодно, а дева в избушке то же, что и дева на скале.

…зимних друг ночей,

Трещит лучинка перед ней.

Лучинка, друг ночей зимних, трещит перед девою, прядущей в избушке!.. Скажи это кто-нибудь другой, а не Пушкин, досталось бы ему от наших должностных Аристархов»[210].

Пушкин-реалист смело нарушал установленные литературные нормы, смешивая высокий и низкий слог, употребляя «высокие» поэтические слова и выражения при описании самых «низких» прозаических сцен. Естественно, это не могло нравиться «должностным Аристархам».

Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лед;

На красных лапках гусь тяжелый,

Задумав плыть по лону вод,

Ступает бережно на лед,

Скользит и падает…

К двум первым стихам Пушкин сделал ироническое примечание, обращенное к своим недалеким критикам: «„Это значит, – замечает один из наших критиков, – что мальчишки катаются на коньках“. Справедливо».

Вся эта строфа не только реальная бытовая сценка, но, несомненно, результат непосредственного сиюминутного наблюдения.

То же можно сказать о первых строфах пятой главы:

Зима!.. Крестьянин, торжествуя[211],

На дровнях обновляет путь;

Его лошадка, снег почуя,

Плетется рысью как-нибудь;

Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая;

Ямщик сидит на облучке

В тулупе, в красном кушаке.

Вот бегает дворовый мальчик,

В салазки жучку посадив,

Себя в коня преобразив;

Шалун уж заморозил пальчик:

Ему и больно, и смешно,

А мать грозит ему в окно…

Академик Д. С. Лихачев посвятил первому четверостишию специальную заметку, где объясняет, что значит «крестьянин торжествуя» – радуется снегу, от которого зависит урожай; почему «снег почуя» – у лошади главное не зренье, а чутье; как это «плетется рысью» – рысь, оказывается, бывает медленная. «Пушкин знал крестьянскую жизнь, – пишет академик, – и все, что связано в его поэзии с деревней, очень точно и совсем не случайно… Пушкин знал крестьянский быт не как горожанин, а как житель деревни»[212].

Так же точно зная и быт помещичий, Пушкин создал предельно лаконичные, но убийственно точные, социально острые портреты владельцев крепостных «душ».

С утра дом Лариных гостями

Весь полон; целыми семьями

Соседи съехались в возках,

В кибитках, в бричках и в санях.

В передней толкотня, тревога;

В гостиной встреча новых лиц,

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей,

Кормилиц крик и плач детей.

С своей супругою дородной

Приехал толстый Пустяков;

Гвоздин, хозяин превосходный,

Владелец нищих мужиков;

Скотинины, чета седая,

С детьми всех возрастов, считая

От тридцати до двух годов;

Уездный франтик Петушков,

Мой брат двоюродный, Буянов

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам конечно он знаком),

И отставной советник Флянов,

Тяжелый сплетник, старый плут,