Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера

Митрохин объяснил семье, что они уехали ради того, чтобы он написал книгу. Среди тех, кто встречал их в отеле, был хорошо одетый мужчина в костюме-тройке. Он представился партнером одного из самых престижных издательств страны. Он приехал, чтобы в присутствии семьи заверить архивиста: его книгу обязательно опубликуют, и тем самым убедить их всех, что все абсолютно честно и законно. Замысел книги очень многообещающий, а издатели всегда заботятся о своих авторах, объяснял хорошо одетый господин. Вот только этот человек был вовсе не тем, за кого себя выдавал. Никаким издателем он не был. Это был высокопоставленный офицер МИ-6, прибывший для того, чтобы держать ситуацию в семье под контролем. Митрохин вырвался. Но дело всей его жизни — и миссия по уничтожению зверя, которую он сам на себя возложил, — еще не были завершены. Впереди оставался последний акт.

АКТ ТРЕТИЙ.

Мэр.

Книга.

В Великобритании Василий Митрохин и его семья теперь жили под новыми, вполне заурядными именами. Сам он стал Грэхемом, его жена — Элизабет, сын — Питером, а теща — Глорией. Митрохину было уже за семьдесят, и он чувствовал, что время на исходе. Он пошел на колоссальный риск, в том числе ради своей ничего не подозревавшей семьи, и теперь им двигало страстное желание завершить миссию, которую он сам себе наметил. Но сделать это оказалось труднее, чем он думал, — не в последнюю очередь потому, что он и сам порой все усложнял.

Его архив все еще требовалось восстановить из сжатого вида. В Москве он уже успел напечатать десять томов, но набитых записками конвертов должно было хватить еще на двадцать шесть машинописных томов в Лондоне. Он начал систематизировать свои папки, которые также заносились в компьютерную базу данных, тесно сотрудничая с Гарри, специалистом МИ-6 по Советскому Союзу, которого прикрепили к нему для перевода и помощи. К нему приходили визитеры, чтобы задать вопросы. Порой они удивлялись, когда посреди встречи ему становилось скучно, и он принимался отжиматься прямо на полу. Некоторым было неловко иметь дело с его странными взглядами и эксцентричностью. «Псих», — так вспоминает его один из разведчиков. Другой теперь с сожалением вспоминает об упущенной возможности попытаться понять образ мыслей определенного типа русских людей и офицеров КГБ, даже когда эти взгляды резали слух и не укладывались в удобные западные представления. Узнать можно было очень многое, но мало кто этого хотел.

Вопросы о значении той или иной пометки в его записях поступали не только от МИ-6, но и от все большего числа иностранных спецслужб. В 1995 году группа американских прокуроров, включая Барбару Коэн, прибыла в Лондон, чтобы выяснить, согласится ли он помочь в судебном процессе над Липкой — бывшим сотрудником АНБ, разоблаченным благодаря его материалам. Он отказался с ними встречаться. Почему? Некоторые задавались вопросом, не было ли это затаенной обидой на Америку за то, что в 1992 году в Прибалтике его отвергли. Когда в ходе их следующей поездки он в конце концов смягчился и встретился с американцами, те поняли, что дело было еще и в том, что сама мысль о даче показаний в суде вызывала у него глубокие опасения за собственную безопасность, даже если бы он делал это под маской или из-за ширмы. И, что еще важнее, если уж ему и суждено было раскрыть себя и выступить публично, он считал Липку слишком мелкой сошкой. В конце одного из обедов он вдруг вспыхнул от гнева и, багровея, закричал по-русски. «Негоже королем убивать таракана», — горячился он, как объяснил встревоженным гостям его переводчик Гарри.

Митрохин хотел видеть на скамье подсудимых высших советских партийных и чекистских чинов на процессе, подобном Нюрнбергскому трибуналу над нацистами после Второй мировой войны, а не дела против мелких шпионов вроде Липки, как он это воспринимал. Некоторые сотрудники ЦРУ злились из-за нежелания Митрохина сотрудничать и спрашивали МИ-6, нельзя ли усилить на него давление. Британцы предупредили, что это не сработает. Проявив терпение, американский прокурор Барбара Коэн сумела расположить его к себе. В результате она смогла вникнуть в процесс создания его архива. Она осознала, что он видел не личное дело самого Липки, а сопутствующие материалы в других делах. Обычно его записи не могли быть приняты судом в качестве доказательств, поскольку не являлись оригинальными документами, но Коэн убедилась, что его показания все равно могут оказаться неоценимыми. Перед судебным процессом 1997 года ходили слухи о «загадочном свидетеле», но в итоге Митрохину удалось сохранить анонимность: в самый последний момент Липка признал вину в обмен на восемнадцатилетний срок.

Этот архив, возможно, оказался слишком уж богатым золотым дном, как позже заметит один из высокопоставленных британских разведчиков. Почему? Идея заключалась в том, чтобы распределять зацепки годами и отрабатывать их совместно с расширяющимся кругом союзников. Но это оказалось непросто. Причина крылась в том, что информации о других странах было едва ли не слишком много. Немного информации — это хорошо: надежная зацепка, которую можно передать и обменять на что-то другое. Но здесь масштабы были совсем иными. К тому же передаваемые имена часто принадлежали сотрудникам именно тех ведомств и министерств иностранных дел, с которыми они сотрудничали. В результате ситуация складывалась, мягко говоря, неловкая и двусмысленная.

Лучшим примером был сосед Великобритании. В конечном итоге МИ-6 передала французским властям имена 300 агентов, подозреваемых в сотрудничестве с КГБ. Выяснилось, что парижская резидентура КГБ работала крайне продуктивно, имея своих агентов в спецслужбах и органах безопасности Франции, особенно в первой половине холодной войны. Среди них был агент под кодовым именем ЖУР (JOUR) — шифровальщик, который на протяжении четверти века снабжал Москву ценнейшими разведданными из Министерства иностранных дел Франции и помогал КГБ выявлять других перспективных кандидатов на вербовку. Он также предоставил подробные сведения о том, как шифровальные машины кодировали трафик, что позволило установить подслушивающие устройства в