Рыцари Эволюции - Константин Каин

Только это был выбор завтрашнего дня. Сегодня он стоял на песке арены, о которой мечтал у латаного детдомовского экрана, живой, выросший, окружённый теми, кого у приютыша Миккона быть не могло: смеялась свободная Лисса, гудел Лук, молчала рядом Юки, ворчал над бинтами Токей, щурилась в задачу, которой не решила, Судзу. Клан по выбору — крепче крови. В глубине один раз, легко, шевельнулась чужая память и прошла по нему без слов, как проходит тепло: ты не позвал меня и победил, освободив, — так умел когда-то и я, давно, пока не стало поздно. Может, ты успеешь. Тишина после этих неслов стояла долгая, и Сэт не взялся бы делить, чья в ней гордость: его собственная или того, чьё имя он носил с рождения, сам о том не зная.

Завтра на этот песок выйдет человек без черты. А за ним — Сэт чувствовал это всё отчётливее, как чувствуют перепад перед грозой, — открывалось что-то, чему весь турнир приходился только дверью. Он разжал горсть, отпустил обоих рыцарей на дно кармана и пошёл к своим — отдаться этому вечеру целиком, до последней капли, пока на дальней дуге, в густеющей тени навеса, неподвижно стоял и смотрел ему вслед Джеймс Съенто-Пачин.

Глава 21

«Победа не в том, чтобы переступить через другого. Победа в том, чтобы не переступить через себя».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Утром перед финалом Сэт поднялся в каморку при кафедре Боли и положил на заваленный стол свёрток, который нёс через пол-Академии обеими руками.

Академия в этот час ещё досыпала праздничный день: коридоры учебного кольца стояли пустыми, свет сквозь купол шёл косой и чистый, и всю дорогу Сэту казалось, что свёрток тяжелеет с каждым пролётом, хотя весила книга меньше учебного планшета. Каморка Синкая пахла старой плёнкой и остывшим чаем, стопки записей стояли вдоль стен с той продуманной кривизной, какая бывает только у завалов, хозяин которых помнит каждый слой. Сам профессор сидел у узкого окна и на свёрток посмотрел раньше, чем на гостя, а посмотрев, долго не притрагивался.

— Сегодня вечером, — сказал он наконец, — тебе предстоит самый закрытый противник этой Академии. А ты с утра приносишь мне обратно единственное, что могло тебя с ним уравнять. Объясни старику ход своей мысли, я за ней не поспеваю.

— Если книга останется у меня до вечера, я её открою, — сказал Сэт. — Я себя знаю. Ночью уже почти открыл. — Он подвинул свёрток глубже на стол, подальше от края. — А если открою и выиграю, то до конца жизни не буду знать, чья это была победа. Так что пусть лучше она переночует у вас, профессор. Мне пока хватит того, что у меня есть.

Синкай смотрел на него снизу вверх, и руки старика, лежащие на коленях, были заметно менее спокойны, чем руки мальчишки, отдающего оружие за несколько часов до решающего боя.

— Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься?

— Понимаю, чем становлюсь, если не откажусь. Этого достаточно.

— Иди, — сказал Синкай после долгой паузы, и голос его сел. — Иди, Сэт Миккон. И дерись сегодня в полную силу, слышишь? В свою полную силу. Её у тебя больше, чем ты привык о себе думать.

Уже в дверях Сэт обернулся: профессор так и сидел, не притронувшись к свёртку, и глядел на него, как глядят на письмо, которое страшно распечатать. Спрашивать Сэт не стал. До заката оставался целый день, а за день перед таким боем вопросы положено копить к противнику, а не к друзьям.

* * *

Финал двухсотого турнира Эйро назначил на закат, и к закату арена перестала вмещать желающих: слух о бесклановом, что свалил громаду Кёва и обыграл наследницу Наоке, перелился за купол, туда, где на верхних ярусах теснился город, никогда не видевший Академии изнутри. Юбилейный год, приютыш против старшей крови — город счёл совпадение знаком, и каждый толковал знак в свою сторону.

В проходе для бойцов закатный свет лежал на песке длинными рыжими полосами. Токей молча проверил рёбра, схваченные после вчерашнего на живую, и вместо напутствия задержал ладонь на груди дольше, чем требовало дело. Судзу стояла с погашенным планшетом.

— Я отступилась, — сказала она, и далось ей это слово тяжелее любого расчёта. — Двое суток считала Джеймса и не нашла, за что зацепиться, никаких выкладок: ни известных техник, ни привычек, ни слабого времени боя. Одно вычислила, от противного. Весь турнир он платил очками за единственный товар — за твои запинки. Каждую, где ты не добил, он купил и записал. Что он на них хочет вычислить, я не знаю. Узнаешь первым.

— Мы тут, — выдавил белый Лук. — Всё время боя. Больше ничего умного у меня нет. — Он помялся и всё-таки не удержался: — Ещё говорят, за юбилейный турнир чемпиону дают особый приз, из самих мастерских. Сотый раз давали, я в записях видел. Так что ты уж постарайся, мне интересно.

— Лук, — сказал Токей, не оборачиваясь, — человеку сейчас драться с Съенто-Пачином, а ты ему про призы.

— Я ему про повод вернуться целым и с победой. Это называется мотивация.

Лисса взяла его лицо в ладони и развернула к себе, как разворачивают к свету.

— Я знаю, где ночевала книга, — сказала она тихо. — Утром знала, куда ты пошёл. Значит, главный бой ты уже выиграл, до горна, и отобрать эту победу Джеймс не сможет, что бы ни случилось на песке. Теперь слушай про песок. Он не станет трогать твоё тело, тело ему неинтересно. Он пойдёт туда, где у тебя черта, и будет давить, пока ты либо не сломаешься об неё, либо не переступишь. Обоих исходов он ждёт с равным удовольствием. — Она прижалась лбом к его лбу на короткий вдох. — Найди третий. Ты их всю жизнь находишь.

* * *

Джеймс вышел на песок без свиты, шагом человека, у которого посчитаны даже паузы, и поклонился в отмеренную меру — как равному, которого собираются разобрать на части.

— Поздравляю с дорогой сюда, — сказал он негромко, и учтивость без единой капли яда была хуже яда. — Я видел её всю. Год я вёл на тебя записи, Миккон, и записи сошлись в одну линию: в каждом бою, в каждом без исключения, ты останавливаешься на шаг раньше верной победы. Восьмерых пощадил в подвале. Огонь не позвал против Наоке, хотя мог. Ты носишь в себе черту и не переступаешь её ни