Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

— Так он все-таки дал сигнал? – невольно вырвалось у меня. В голосе моем прозвучало нескрываемое огорчение, вызванное тем, что меня, как оказалось, держали в неведении, не посвящали в столь важные дела, не сочли нужным сообщить о готовящемся побеге. Впрочем, я тут же постарался взять себя в руки и скрыть обуревавшие меня чувства.

— Давай будем честны друг с другом, Адам, – Катрина, вдруг осеклась и, опустив глаза, как провинившаяся школьница, заговорила тише, – Ты же прекрасно понимаешь, что ты, хоть и близок партии, но все же из другой семьи, совсем из другого круга. Твои родители, как тебе наверняка известно, весьма приближены к самому Бисмарку, к его свите, – она сделала многозначительную паузу, – а это, сам понимаешь, накладывает определенный отпечаток, создает, так сказать, некоторые сложности.

— Они с ним не общаются вовсе… – начал было я, пытаясь оправдаться, но тут же осекся, пораженный внезапной, ужасной догадкой. – Постой, постой, – голос мой дрогнул, – ты что же, считаешь, что это я сдал Юстаса? Ты думаешь, что это я виноват в его аресте?

— Нет, ну что ты, Адам, конечно же, нет! – поспешно, даже с каким-то испугом в голосе, заверила меня Агнешка. – Мы так не думаем, не думаем!

— Говори как есть, Кэтрин! – не выдержал я, и голос мой сорвался на крик. Ярость, обида, жгучее чувство несправедливости – все это всколыхнулось во мне, закипело, поднялось огромной, мутной волной, грозя затопить, захлестнуть с головой. Перед глазами, словно в тумане, пронеслись долгие, мучительные бессонные ночи, когда я, не зная отдыха, стирая пальцы в кровь, яростно стучал по клавишам печатной машинки, выводя бесконечные строки листовок и газет, призывающих к свободе, к справедливости, к борьбе. Неужели все это было зря? Неужели мои товарищи считают меня предателем? Меня?! – от этой мысли сердце сжалось от невыносимой боли.

Я был настолько поглощен своими горькими мыслями, что даже не сразу заметил, как Агнешка, пытаясь, видимо, хоть как-то меня успокоить, принялась поправлять платок на моей шее, своими ловкими пальчиками расправляя непослушные складки ткани. Ее заботливые прикосновения, легкий, дурманящий аромат духов, исходящий от нее, – все это на мгновение вернуло меня в реальность, заставило хоть немного унять бушевавшую внутри бурю.

— Не повышай, пожалуйста, голос, Адам, – так тихо сказала Агнешка, что ее слова прозвучали почти как шепот, – умоляю тебя, не кричи. – И добавила еще тише, почти неслышно: – Пойми, под подозрением не только ты. Всех подозревают, такова суровая реальность, в которой мы живем.

— Не бери свои слова назад, Агнешка, не пытайся меня успокоить, думая, что можешь этим меня обидеть, – голос мой, хоть я и старался говорить спокойно, все еще дрожал от сдерживаемого гнева. – Скажи мне прямо, без утайки, кто именно думает, что я предатель? Кто посмел бросить на меня тень подозрения?

— Юстас и Майя, – неохотно призналась Агнешка, потупив взор.

— Они что, пишут тебе? – изумленно воскликнул я. – Так, значит, он все-таки поддерживает связь с партией, несмотря на заключение?

— Да, он пишет, – подтвердила она, – насколько это возможно в его положении.

— И что же он пишет? – с нетерпением спросил я, жадно вслушиваясь в каждое ее слово.

— Писал, что ни в чем не нуждается, что держится молодцом, – ответила Агнешка.

— А когда он подал сигнал? Когда дал знать, что готов к побегу? – не унимался я.

— На прошлой неделе, – тихо проговорила она, – совсем недавно.

— Постой, постой, – я лихорадочно пытался осмыслить услышанное, – они что же, считают меня предателем только из-за того, что Юстаса арестовали? Но ведь уже доподлинно известно, что его подставил кто-то из тех, кто находился с ним в санатории, кто-то из своих. Это же очевидно!

— Дело не только в аресте Юстаса, – с грустью в голосе проговорила Шварц, – они думают, что ты причастен и к истории с Майей. Ведь только ты и Писатель знали, кто на самом деле живет в том доме, под чьим именем она скрывается.

— Но почему же тогда они не считают виновным Писателя? – недоуменно воскликнул я. – Почему все подозрения пали именно на меня?

— Его убили при задержании, – глухо ответила Агнешка, и в ее голосе прозвучала неприкрытая боль. – Так, по крайней мере, говорят.

— Когда? Когда его пытались задержать? – я был потрясен этой новостью.

— В январе, – еще тише ответила она.

Я почувствовал, как по всему телу пробежала мелкая, нервная дрожь. Меня будто ударили чем-то тяжелым по затылку, а затем, не дав опомниться, с размаху толкнули в ледяную прорубь. Мир вокруг пошатнулся, в глазах потемнело.

— Адам... – Кэтрин, заметив мое состояние, положила свои руки мне на плечи и слегка сжала их, словно пытаясь привести меня в чувства. – Послушай, – ее голос звучал мягко, но в то же время твердо, – если за тобой действительно ничего нет, то рано или поздно все выяснится, правда выйдет наружу, и с тебя снимут все подозрения. Я уверена в этом. Нужно только немного подождать.

Я убрал её руки, ощутив их холод и дрожь. Пальцы, которые еще недавно ласкали, теперь казались чужими, словно ледяные щупальца.

— Так бывает, Адам, — голос звучал глухо, как из-под толщи воды. — Ты прекрасно знаешь, чем мы занимаемся. Это игра, где правила меняются каждую секунду, где нет друзей и врагов, а только временные союзники и мишени. Рано или поздно все оказываются под подозрением. Все, без исключения. И я, и ты.

Внутри закипала ярость, обжигая изнутри, но я сумел сохранить внешнее спокойствие.

— Я передам тебе письмо для них... — слова давались с трудом, горло пересохло.

— Нет! — она резко оборвала меня, в ее глазах блеснул стальной огонек. — Никто не должен знать, что ты знаешь. Ни одна живая душа. Юстас сбежит, это несомненно. И он будет проверять тебя. Исподтишка, как крыса, рыскающая в поисках сыра. Вытерпи его проверку. Выдержи, как выдерживал все до этого.

— Проверку? Отлично, пусть заглянет в Тифенбах, как отстреляется, — бросил я, голос дрогнул, выдавая бурю внутри. Я развернулся и ушёл прочь, не оборачиваясь, не желая видеть ее лица.

Спину прожигал взгляд, но я не замедлил шаг. Кто-то подставил меня. Кто-то цинично