Плачь, Маргарита - Елена Евгеньевна Съянова

ни евреев, ни славян, ни вообще кого бы то ни было. Придя к власти, эти люди обещают очень скоро превратить Германию из культурной страны в агрессивного пса, грызущегося с соседскими кобелями за гнилую кость или дохлую крысу. Почему? Зачем? Столкнувшись с реальностью НСДАП поближе, он увидел, как все здесь четко организовано, какова дисциплина и субординация, а также секретность, чтобы не сказать — таинственность. «Нешуточные ребята», — вынужденно признался он себе. Однако единственный из нацистов, с кем художнику выпало напрямую побеседовать, Роберт Лей, ему понравился, поскольку в нем не было и тени того, что Гейм не выносил в людях, — фальши. Вальтер никак не мог совместить немного утомленного (возможно, собственным скепсисом), но дружелюбного и симпатичного человека с газетным образом руководителя Рейнского отделения НСДАП, антисемита, болтуна и жесткого практика. Что же до самого вождя…

«Если нужно, познакомлюсь и с ним!» — спокойно сказал себе Вальтер и крепче стиснул озябшими пальцами податливые пальчики милой девушки, внезапно и властно ворвавшейся в его мир.

Чувство Ангелики разгоралось вне зависимости от всего, что происходило вокруг. Она думала о Вальтере с той ночи постоянно, неотступно и с удивлением ловила себя на том, что от этих мыслей голова идет кругом. Она сделалась рассеянна, часто пропускала обращенные к ней вопросы, и фрау Кренц не раз справлялась о ее самочувствии. С дядей они, к счастью, почти не виделись. Он все эти дни отсутствовал допоздна, и в спальне у него хватало сил лишь на то, чтобы раздеться. Себе она не могла объяснить того, что происходит с ней, но в письмах к Эльзе проступала задумчивость и необычная отстраненность от ежедневного быта.

Когда Вальтер Гейм внезапно возник перед нею из-за заснеженного куста, все тени вдруг обрели плоть и полутона заиграли сочными красками. Ей захотелось танцевать, прыгать, хохотать и петь. Она ощутила себя равной Маргарите с ее восхитительной страстью к Роберту, Эльзе с ее преданной любовью к Рудольфу — и всем тем настоящим, прекрасным женщинам, о которых она узнавала теперь из великих книг. И это ощущение дал ей он, Вальтер!

— Почему мы должны встречаться тайком? Что твоя мама может иметь против меня? — принялся он допытываться, чувствуя ее податливость.

— Мама? Ничего.

— А твой дядя? Ему не понравится то, что я художник?

— Он сам художник. Он до войны писал пейзажи и портреты и так же, как ты, рисовал открытки и что-то еще для рекламы.

— Серьезно? — поразился Вальтер. — Надо же!

— Не спрашивай меня больше ни о чем, — попросила она. — Сейчас не спрашивай.

— Ты, может быть, думаешь, что я еврей? Мне, собственно говоря, всегда было наплевать на свою национальность, но теперь я даже рад, что и этого препятствия не существует. Я немец, протестант.

— Я и не думала, что ты еврей. Я не о том думала… Вальтер, пожалуйста, обещай мне, что все останется как есть. Еще некоторое время.

— Лазать через забор? Вздрагивать от скрипа снега? Опасаться неизвестно чего? Ну хорошо, хорошо, — кивал он, утопая в ее глазах, — я обещаю тебе.

В тот вечер она впервые поцеловала его, и если бы он мог изобразить это прикосновение, то написал бы лиловую, искрящуюся бесконечность.

— Как ты думаешь, сколько мы еще здесь пробудем? — спросила она Грету, когда обе, уже раздевшись, грелись у камина.

Маргарита покачала головой. Она бы тоже хотела это знать. Она чувствовала, что приезд Рудольфа наверняка ускорит что-то, и это что-то должно стать решающим не только для нее.

— Давай сразу и напрямую, — предложил Роберт, когда Гесс только показался на пороге. — Я просил тебя приехать, потому что нельзя продолжать мучить Грету, ваших родителей, тебя, наконец.

— Разве это я всех мучаю? — сдержанно спросил Рудольф.

— Справедливо, конечно, но я о другом, — смутился Роберт. — Я хотел тебе сказать, что я в первый же день просил ее руки, и она дала согласие. И если ничего не изменилось…

— Я думаю, изменилось, — резко оборвал его Гесс.

— Я знаю, кем я выгляжу в твоих глазах! — кивнул Роберт. — Но я не собираюсь оправдываться. Я только хотел сказать — чтобы это не было для тебя как гром среди ясного неба, ни для тебя, ни для ваших родителей, — как только я получу развод, мы с Гретой уедем. И видимо, далеко.

— В отпуск? — не понял Рудольф.

— Нет. Не в отпуск. В «Фарбен» я не вернусь, конечно, но у меня еще остались друзья во Франции, в Штатах… Мы уедем туда.

— И долго ты думал, прежде чем сказать такое? — холодно улыбнулся Гесс.

— Да, Руди, долго, — спокойно ответил Роберт.

— Ты что же, решил бросить наше дело, партию, фюрера? Но… почему? — Рудольф глядел на него, борясь с волнами недоумения и бешенства.

Лей выдержал этот взгляд.

— Ты хочешь длинного объяснения? Не лучше ли все принять так, как есть?

— Не лучше! Или ты думаешь, что счастье сестры равноценно для меня потере друга?

— Тогда ты эгоист.

— Я эгоист! Потому что уверен: она не будет счастлива, если ты потеряешь себя!

— Как ты любишь произносить фразы, — поморщился Лей. — Помнишь наш предыдущий разговор? Так вот, честолюбия у меня с тех пор не убавилось, а профессионализма не прибавилось, и все-таки я надеюсь, что смогу работать. Но, — он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь справиться с сердцебиением, — но дело не во мне.

— В чем же?

— Руди, я объясню, если ты требуешь, дай только дух перевести!

Гесс отвернулся к окну. То, что он сейчас услышал, было чудовищно — ведь Лей намеревался не переменить «форму служения» фюреру, а просто уйти.

Ему хотелось схватить Роберта и хорошенько встряхнуть его. Но тот и так дышал, как после быстрого бега, а Гесс знал от Пуци, какие номера выкидывают с Робертом его нервы в последние дни. Рудольф взял себя в руки.

— Давай оба успокоимся, — предложил он. — Главное уже сказано, остальное подождет. Сядь и постарайся расслабиться. Может быть, тебе лекарство принять?

— В меня эту дрянь и так вливают по часам. Они скажут, когда нужно. А знаешь, отчего это со мной?

— Догадываюсь, — невесело усмехнулся Рудольф. — Все-таки переменим тему. Или мне совсем уйти?

— Если ты уйдешь, будет только хуже. Тебе Борман не жаловался на меня?

— Борман? Он никогда ни на кого не жалуется. А что случилось?

— Это из-за меня фюрер его выгнал.

— Выгнал? Мне он сказал, что фюрер просто разрешил ему возвратиться, поскольку он закончил здесь все дела. Работает он в самом деле очень быстро, и я поверил.

— Ладно, я тебе покаюсь, — сказал Лей, — а покаяние есть оправдание. Так что оправдаюсь, пока кто-нибудь не рассказал тебе эту историю