Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

— Михаил Игнатьевич, — голос Оболенского разнёсся над площадью. — Именем Великого Князя Всеволода Ярославича я прибыл в Вольный город для разрешения смуты и восстановления порядка.

Посадник молчал. Ждал.

— До меня дошли сведения, — продолжал Ревизор, — что в городе творится беззаконие. Торговля нарушена, древние устои попраны, Совет господ лишён голоса. Великий Князь озабочен положением дел и повелел разобраться.

— И что же повелел Великий Князь? — спросил Михаил Игнатьевич без интереса.

Оболенский чуть склонил голову.

— Великий Князь повелел мне присутствовать при решении Веча и утвердить его именем Князя. Если Совет господ сочтёт нужным сменить градоначальника — я не стану препятствовать.

— Иными словами — вы приехали, чтобы освятить переворот.

— Я приехал, чтобы обеспечить законность, — Оболенский не моргнул. — Решение примет Вече.

Белозёров шагнул вперёд. Терпение его лопнуло — он слишком долго ждал этого момента, чтобы молчать.

— Хватит разговоров, — голос его звенел от торжества. — Совет господ! Кто за отставку Михаила Игнатьевича?

Руки взметнулись вверх. Все до единой. Вершинин, Савельев, Рогов — всё Вече голосовало за его смещение. Единогласно и без всякого стыда.

— Решение принято, — Оболенский кивнул. — Михаил Игнатьевич, вы смещены с должности посадника. Передайте печать.

Площадь замерла.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи шкатулку. Открыл её, вынул посадничью печать с гербом города и протянул её Белозёрову.

Еремей Захарович схватил её обеими руками, как голодный хватает хлеб. Прижал к груди, поднял над головой — показывая всем, что власть теперь его.

— Город мой! — выкрикнул он. — По закону, по праву, по воле Веча и Великого Князя! Город — мой!

Совет господ разразился одобрительным шумом. Кто-то захлопал, закричали здравицу. Белозёров стоял посреди площади, сжимая печать. Лицо его светилось таким счастьем, какого Михаил Игнатьевич не видел у него никогда.

Вершина мира. Триумф, к которому он шёл всю жизнь.

Бывший посадник смотрел на это и ждал того момента, когда Белозёров сделает следующий шаг.

И он его сделал.

— Начальник стражи! — Белозёров повернулся к Ломову. — Сотню стражи в Слободку! Немедленно! Трактир этого выскочки Веверина — сровнять с землёй! А самого — в кандалы и ко мне в подвал!

Ломов не шелохнулся.

— Я сказал — сотню стражи! — голос Белозёрова стал визгливым. — Ты слышишь меня⁈

Михаил Игнатьевич начал смеяться и его смех разнёсся над площадью.

Он смеялся громко, искренне хохотал, запрокинув голову. Смеялся так, как не смеялся уже много лет. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и он никак не мог остановиться.

Белозёров смотрел на него с растерянностью, которая быстро сменилась злостью.

— Ты разумом помутился⁈ — рявкнул купец. — Над чем ты смеешься, старый дурак⁈

Михаил утёр слёзы и посмотрел на него.

— Над тобой, Еремей Захарович. Над тобой смеюсь.

— Надо мной? — Белозёров побагровел. — Я только что отнял у тебя город, а ты смеёшься надо мной?

— Город — да. Город ты отнял. Поздравляю. Носи на здоровье.

Михаил Игнатьевич поднял Писцовую книгу и раскрыл её на заложенной странице. Вынул грамоту с его личной печатью и протянул стоявшему рядом дьяку.

— Читай, — приказал он. — Громко, чтобы все слышали.

Дьяк взял грамоту трясущимися руками. Посмотрел на Белозёрова, потом на Оболенского, потом снова на бывшего посадника. Сглотнул и начал читать.

— «Я, Михаил Игнатьевич, посадник Вольного города, сей грамотой вывожу район, именуемый Слободкой, из-под городского тягла и суда. Отныне и впредь Слободка объявляется Белой землёй, не подлежащей городским уложениям, налогам и юрисдикции градоначальника. Дано вчерашним днём, скреплено моей печатью».

Белозёров стоял неподвижно. Торжествующая улыбка сползла с его лица, уступив место непониманию.

— Что? — выдавил он. — Что это значит?

— Это значит, Еремей Захарович, — Михаил Игнатьевич говорил едким тоном, — что город твой, но Слободка — нет.

— Какая ещё Белая земля⁈ Что за бред⁈

— Не бред. Древнее право, записанное в уставах ещё при твоём прадеде. Белая слобода — территория, выведенная из-под городской власти.

Белозёров замер, и краска начала медленно сходить с его лица.

— Там больше не действуют твои указы, твой суд и твоя стража, — с наслаждением добивал его старик. — Если ты пошлёшь туда своих цепных псов или попытаешься собрать там хоть один медяк налогов — ты залезешь в личный карман Великого Князя, а за воровство из государевой казны головы рубят даже градоначальникам.

Белозёров выхватил грамоту из рук дьяка и уставился на неё. Глаза бегали по строчкам, губы шевелились.

— Печать… — прохрипел он. — Это твоя печать…

— Моя. Поставлена вчера, когда я ещё был посадником. Законно, по всем правилам. Можешь проверить — в Писцовой книге всё записано.

Он протянул книгу Оболенскому. Ревизор взял её, раскрыл, нашёл нужную страницу. Лицо его осталось неподвижным, но в глазах что-то мелькнуло.

— Всё верно, — сказал Оболенский и вернул книгу дьяку. — Грамота внесена в реестр. Печать подлинная. По закону — Слободка более не является частью города.

— Нет! — Белозёров отшвырнул грамоту и шагнул к бывшему посаднику. — Нет! Это подлог! Ты не имел права! Я порву этот указ к чёртовой матери!

Он рванулся к дьяку, намереваясь вырвать из его рук Писцовую книгу, но между ним и перепуганным писцом внезапно выросла закованная в сталь фигура Ревизора. Оболенский положил ладонь в латной перчатке на обложку фолианта.

— Вырвать страницу из Имперского реестра — это государственная измена, Еремей Захарович, — голос Ревизора был тихим, но от него повеяло таким холодом, что купец отшатнулся. — Документ оформлен вчерашним днём. Печать подлинная. Полномочия Михаила Игнатьевича истекли только сегодня. Юридически — это воля города. Слободка более не является вашей.

Белозёров задыхался. Лицо его стало багровым. Он понял, что столичный законник не даст ему совершить самоуправство.

— Ломов! — заорал купец, брызгая слюной и оборачиваясь к начальнику стражи. — Арестовать его! Арестовать старика за превышение власти! В кандалы его!

Ломов не двинулся с места. За его спиной городская стража синхронно опустили ладони на рукояти оружия. Металл зловеще лязгнул в утренней тишине.

— Я больше не подчиняюсь городу, купец, — сказал Ломов спокойно. — Моя семья со вчерашнего дня живёт в Слободке. По новому закону — я не твой человек. Стража Слободки подчиняется Слободке.

Белозёров развернулся к своим людям — к боярам и купцам Совета.

— Вы!