Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

Минуту назад погруженный в напряженную тишину полигон стал ареной гигантской игры могучей техники. Дрожит земля, гудит холодный воздух. Вслед артиллерии заговорили многоствольные «катюши», посылая свои ракеты в сторону дальнего леса. Пехотинцы устремились за танками, которые, то взбираясь на холмики, то вновь спускаясь вниз, вели мощный огонь с ходу по дальним мишеням.

Судя по спокойной улыбке, старый генерал был доволен ходом занятий.

Новички, кто вытянув шеи, кто забыв закрыть рот, с величайшим увлечением смотрят не военный фильм, а суровую военную игру, почти настоящий наступательный бой, развертывающийся у них на глазах. Особый восторг вызывали, конечно, тяжелые, но быстрые, неудержимые в своем порыве танки.

И вот и с другой стороны появилось несколько танков. Иным из них удалось добраться до траншей «противника» и даже преодолеть эту преграду. Вдогонку им полетели гранаты.

— Ну — циркач! Ни дать ни взять — циркач! — крикнул Кузьма Шевчук, глядя, как гигантский танк на большой скорости не переехал, а перелетел через траншею.

— Это точно, — подтвердил Хасан. — Но погоди, мы тоже выучимся и не хуже их погарцуем.

— Так-то оно так. Но это, смотрю я, не скоро будет. В этом деле, конечно, и чугунный зад потребуется.

— Какой, говоришь, зад?

— Терпение, в смысле, и усидчивость. Много тетрадей придется исписать. Помню, на курсах трактористов...

— Тоже мне сравнил. Курсы трактористов... Тут, брат, от одних электронных приборов глаза на лоб полезут.

— А помнишь того прапорщика? Как он тогда хвалился...

— Знал бы столько — не меньше бы хвастал, — сказал Хасан. — Это тебе не трактор «Беларусь». На нем я уже с детства кренделя выделывал.

— Оно, конечно, верно, — сказал Шевчук, который быстро соглашался с собеседником и, похоже было, уважал слова «так», «верно», «согласен». — Правда, тот, кто сидит в том танке, тоже не в нем родился. Когда-то и он первый раз залез в эту махину.

 — А знаешь, Кузьма, о чем я думаю?

— Откуда мне знать, что в твоем котелке булькает при таком грохоте?

— Я сейчас подумал, что хорошо бы, при первой возможности, высунуться из переднего люка такого вот «слоника», сфотографироваться и послать снимок домой и девушке.

— Чудной ты, — усмехнулся Шевчук. — И как это тебе в такой момент удается думать о девушке?

— А я о ней всегда думаю, — вздохнул Хасан.

— Плохи, брат, тогда твои дела, — сочувственно отвотил Шевчук. — Всему есть свое время, и занимать голову разными не подходящими мыслями нехорошо.

— Сейчас ты мне еще лекцию прочтешь? Уж тебе-то я не уступлю, — начал потихоньку злиться Хасан.

— Может, тебе сапоги жмут? — невозмутимо спросил Шевчук.

— Нет, а что?

— А то, что солдат, говорят, начинает психовать, когда жмут сапоги. Или штаны на два размера меньше.

— Глупости, — ответил Хасан и устремил свой взор туда, где пехотинцы с дружным «ура!» бросились вперед.

— Она красивая? — спросил Шевчук, глядя туда же.

— Кто «она»?

— Ну, девка-то твоя!

У Хасана появилось желание огреть Кузьму по шее. Он даже посмотрел на эту шею, розовую и в белых щетинках. Но, вспомнив первое пожатие его лопатистой ладони, промолчал. И еще подумал, что такие здоровяки обычно бывают беззлобны, верны и необидчивы. Им можно довериться — не подведут. А Шевчук был, похоже, полон природного благодушия и самого искреннего дружелюбия.

* * *

Волей случая Кузьма Шевчук оказался не только соседом по казарме, но и членом экипажа танка, командиром которого стал впоследствии Хасан. Третьим оказался веснушчатый, с крутым кадыком на длинной шее, худосочный, как и Хасан, юноша из Ленинграда.

— Познакомимся. Я из Питера, зовут обычно Игорем.

— А необычно? — спросил Хасан.

— По-разному. Завистники — Гусаком, а доброжелатели — Князем. Это потому, что фамилия у меня такая — Князев. Был еще, если знаете, такой князь Игорь в Древней Руси.

— Что ж, позвольте, князь, представиться — Хасан Дадашев.

— Кузьма, — протянул свою ладонь Шевчук.

— А чем занимался князь до войны? — спросил Хасан.

— Я-то? Ничем.

— Тунеядец, стало быть? — сказал Шевчук и смерил Игоря с головы до ног внимательным взглядом.

— Частично. Отец артист. В «Мариинке» служит. Меня проталкивал в театральное училище. Два года проталкивал.

— И не протолкнул, — почему-то с удовлетворением отметил Шевчук.

— Сказать честно, таланта не хватило. Еще в детстве таскали меня по театрам — прививали трепетную любовь к искусству. А мне больше нравилось ходить на стадион или в кино. В общем-то искусство я полюбил, но для того, чтобы сыграть Гамлета, этого оказалось маловато. Правда, все равно меня уговорили поступать в театральное. Но это, я вам доложу, не сельхоз и не педфак. Там сразу обнаруживают, на что ты годен. Обидно стало. Жалел даже, что в школе вместо самодеятельности занимался хоккеем.

— А чего же ты морочил голову старикам? — удивился Хасан. — Сказал бы: так, мол, и так, из меня актер, как из козла архимандрит...

— Семейный патриотизм! Уж очень не хотелось стариков разочаровывать. К тому же девчонки там, в театральном...

— Ну, а к делу какому-нибудь у тебя не лежит душа? — не унимался Шевчук.

— Послушайте, милейшие, что за допрос вы мне учинили? — не выдержал наконец «князь» Игорь. — Был такой душевный порыв: поехать на край света, в Сибирь, испытать себя в настоящем мужском деле, кучу денег заработать заодно. Ну вот я и в Сибири. Насчет кучи денег — не знаю, но для проверки мужества здесь сплошной простор.

— Это хорошо, — сказал Шевчук, — а то и в самом деле...

* * *

Хасан внимательно перечитал письмо, написанное Гале, вздохнул и вложил в конверт. Потом взялся за второе — в Состар.

«Дорогие папа, мама, не менее дорогой брат Магомет и, конечно же, лучезарная моя сестричка Света! Ваш сын и брат, младший сержант (пока что) Хасан Дадашев, охраняя ваш мирный труд, служит как надо. Живу я хорошо. Не болею, много каши ем: сил прибавляется. Солдатский быт мне на пользу. Хычинами, что мама потчевала, здесь, конечно, не балуют.