Глумовы - Федор Михайлович Решетников

– Пьян, дядя… пьян! – проговорил Курносов и сел на скамейку к столу.

– Хорош молодой! Диви бы жену какую выбрал – дряннуху али бы… – начала Дарья Викентьевна.

– Хуже!! – Курносов махнул рукой.

– Чем же она худа-то?

– Стряпать не умеет.

Тимофей Петрович и Дарья Викентьевна захохотали.

– Стыдился бы ты говорить-то! – сказала сердито Дарья Викентьевна.

– Вру я, что ли? Сама, поди, видела, ела.

– Все это, как я погляжу, Петруха, одна придирка с твоей стороны. Право! Ты не обидься моими глупыми речами: глуп я давно, а все-ж скажу, что и я тоже не с рынку покупал хлеб-то. Кто пек, да щи-то варил? Племянница. О-ох ты!! – проговорил недовольно Тимофей Петрович и вышел во двор.

Дарья Викентьевна была чем-то занята и тоже вышла вслед за мужем. Петр Саввич посидел немного и тоже вышел.

IX

После описанных выше сцен прошло три недели. Положение Прасковьи Игнатьевны немного улучшилось: Петр Саввич перестал пить и ежедневно ходит на службу, после обеда уходит рыбачить с Матвеем Матвеевичем Потаповым, известным в таракановском заводе стихоплетом. Матвей Матвеевич очень смешной человек – и трезвый, и навеселе; последнее, впрочем, случается редко: Матвей Матвеевич любит выпить на даровщину, да и не только выпить, но и в звании любимца управляющего он частенько обедает у приказных. Глаза у него карие, брови, волоса и усы черные, он еще молод, на жирном лице заметна постоянная улыбка, он то и дело вдыхает носом в себя воздух, а когда смеется, то левую ладонь прикладывает к левому глазу – по привычке, перенятой от приказчика Переплетчикова, с которым он хотя и не был дружен, но у хороших людей сталкивался. Прасковья Игнатьевна давно его знала, как шута горохового, ей весело было с ним – и только. Она даже не умела подметить в нем ничего дурного, напротив, она искренно хвалила его за то, что он часто привозил домой ее пьяного мужа и говорил ей, что он всячески старается направить Петра Саввича на истинный путь, т. е. не дает водки, и т. п. Захаживал Потапов и без Курносова, но только болтал вздор и смешил до слез Прасковью Игнатьевну, которая нарочно упрашивала его посидеть. Посещения Потапова только одними шутками и заканчивались. – Прасковья Игнатьевна не могла не нарадоваться тому, что муженек ее не пьет по-прежнему, но ей почему-то и от чего-то скучно становилось. Ей казалось, что рабочие женщины живут лучше ее: у них все есть по домашности, а у нее ничего нет.

– У людей-то, погляжу я, и корова, и лошадь.

– Выдумывай, – скажет Петр Саввич и замолчит на целый день.

Что он думал и думал ли он что-нибудь – сказать трудно, но все прежнее хозяйство дома Глумовых теперь заменилось присутствием огромного самовара, по всей вероятности, попавшего в старый хлам на рынке от какого-нибудь красноносого сбитенщика. Прасковья Игнатьевна хотя и радовалась самовару на первое время – «Как не радоваться, – говорила она самой себе. – И мы, значит, не мошки какие: ведь Петя-то учитель!» – но она никак не могла понять: откуда это Петя мог достать самовар и на какие деньги? И к чему этот самовар торчит на шкафчике, когда он употребляется только при получке Петром Саввичем денег, да разве Дарья Викентьевна придет побаловаться. Посидит немного и говорит:

– Ну-ко, молодуха, угости: поставь самодыр-то, в горле што-то першит.

Поставит Прасковья Игнатьевна самодыр, как умеет, а Дарья Викентьевна ухаживает за ним, как за дитятей. Поспеет самовар, надо чай заваривать, а у молодухи чайника нет, а есть только без блюдечка чайная чашка, принесенная Дарьей же Викентьевой, которая хотя и подарила молодухе блюдечко, но Прасковья Игнатьевна вздумала кормить из него любимую свою кошку и как-то раз наступила на него и раздавила.

– Эко дело! Надо бы посудинку захватить… Экая я дура набитая, ведь из ума вон! – сетует Дарья Викентьевна и смотрит на самовар; а Прасковья Игнатьевна хохочет, хотя и знает, что у Дарьи Викентьевны и дома нет посудины, а что она только хвастает. Она знает, что будет теперь делать Дарья Викентьевна, и поэтому ей смешно; но предложить ей что-нибудь – значит разобидеть ту.

– Ну, над чем ты, дура, смеешься? – крикнет вдруг на Прасковью Игнатьевну Дарья Викентьевна, а та живот подпирает руками – до того ей смешна причуда Дарьи Викентьевны.

Наконец Дарья Викентьевна открывает крышку самовара; пар из самовара заставляет ее сторониться, она достает из кармана, сделанного на правом боку сарафана, бумагу, в которой завернуты чайные выварки, смешанные с травою лабазником.

Стали пить чай – налили в две деревянные чашки, вышла желто-красная жидкость. А так как трава заседала в кране, то приходилось часто прибегать к помощи прутика из веника.

Отпили немного молча; сахару нет. Поставили чашки; обе сидят, то глядят в окно, то в чашки.

– Паруша! – говорит вдруг Дарья Викентьевна.

– Ну?

– Не лучше ли с толокном?!

– И то!

И Прасковья Игнатьевна скоро идет во двор, потом в погребушку и приносит мешочек с толокном. Обе они сыпят толокно в чай и обе хвалят это кушанье, а Дарья Викентьевна, причмокивая, говорит:

– Кабы я была управляющиха – все бы с толокном! Пра-а!

И точно, заводские женщины очень любят толокно, особенно с пивом; но ведь у каждого человека свой вкус; поэтому и Дарья Викентьевна с Прасковьей Игнатьевной любили пить чай только с толокном, над чем Петр Саввич и в особенности Илья Игнатьевич вдоволь потешались.

Но как ни хорошо было пить чай с толокном, а самовар просто сбил с толку Прасковью Игнатьевну: станет ли она делать что, часто смотрит на самовар, а то и подойдет к нему, возьмет его в руки, оглядит и скажет: «Аважнеющий»… Раз она как-то утром долго пролежала. Погода была скверная – вот уже третью неделю шел дождь, так бы и не вышел из дому. Петру Саввичу нездоровилось, и он не хотел идти в училище. Илья Игнатьевич ковырял свой сапог у лавки и насвистывал неистово какую-то грустную песню, а Павел Игнатьевич щепал лучину на змеек, который лежал еще недоделанным посреди избы, и разговаривал с поленом, или, иначе сказать, забавлялся, ругая и наговаривая вздор полену и отвечая за него.

– Петя… И что это со мной, право?… – начала вдруг Прасковья Игнатьевна.

– Что тебе еще?

– Да достатки-то наши…

– Погоди; вот приказчик обещался дать должность в конторе.

– И когда это будет… Господи! Уж продам же я этот проклятый самовар. Ей-богу, продам!

– А ты думаешь, дешево он мне стоит: я целый месяц корпел, выводя с раскольнических