Заколдованные леса - Амос Тутуола

Чешуйник недоуменно воззрился на меня с разинутым от изумления ртом и ответил, что даже не слышал о жареном ямсе. Он поинтересовался, не умею ли я по случайности жарить ямс, и, услышав, что умею, повелел мне показать ему, как это делается. Сняв с меня цепь, он впервые за три дня не взгромоздился мне на спину, и я быстро собрал немного сухих веток для костра, разжег огонь, зажарил несколько ломтиков ямса и дал отведать их Чешуйнику. Они так ему понравились, что он едва не проглотил за трапезой собственный язык, а поев, принялся с интересом расспрашивать меня о разных разностях.

Отвечая на его вопросы, я как бы ненароком упомянул про ружье, и он спросил меня, зачем оно мне нужно. Я сказал, что для удовольствия и утоления жажды, ибо если, мол, засунуть ружейный ствол в рот и нажать на особый крючочек, то из ствола польется удивительная вода, хлебнув которой можно потом не пить семь дней подряд. Едва Чешуйник услышал про удивительную воду, он торопливо унырнул в нору, потом поспешно вылез из нее, волоча ружье, сунул ствол в рот и попросил меня нажать на «крючочек». Я не заставил себя упрашивать, и Чешуйник разделил судьбу шакала-ротозея, про которого рассказывается в древнем предании: «Как шакал к праотцам попал? Разинул пасть, скорпион туда — шасть, и отправился к праотцам шакал». Только у Чешуйника еще и череп разнесло, так что праотцы его, наверно, даже не узнали.

Радоваться мне, впрочем, было рано, ибо я решительно не знал, где нахожусь. Однако и горевать попусту мне несвойственно, поэтому, отправив Чешуйника к праотцам, я первым делом исследовал его пещеру, в которой были собраны, как оказалось, несметные богатства — сеги, или коралловые бусы, драгоценные кушаки, дорогие ткани вроде бархата и вытканных на севере однотонных шелков, искусно изготовленные шапки и цельнозолотые короны с бисерными подвесками, дабы скрывать лицо короля от простых смертных во время торжественных церемоний. А клубней ямса хранилось у Чешуйника несчитано, и они весьма аппетитно похрустывали, когда я обжарил их на костре и наелся до полнейшего удовольствия. Подкрепив трапезой силы, я собрал самые драгоценные запасы из кладовой Чешуйника и отправился на розыски дороги к дому. Куда бы я, однако, ни сворачивал, пальмовые заросли теснились вокруг все гуще, и вскоре у меня закружилась голова, ибо я начал бродить по лесу кругами, окончательно и бесповоротно заплутавшись.

Превосходно зная, что главное в пути — не падать духом, я упорно продолжал поиски дороги, и настойчивость моя была вознаграждена: уловив приглушенный расстоянием гул барабанов, я пошел туда, откуда он слышался, и вскоре моему взгляду открылся город, где, по всем признакам, жили гомиды. Приблизившись, я обнаружил, что горожане-гомиды точь-в-точь похожи на людей, а их нарядная и дорогая одежда напоминает радужное оперенье райских птиц. В тот день Наследный Принц устроил пышное празднество, и весь народ собрался на Базарной площади; туда же доставили королевский трон, и король милостиво наблюдал за своими подданными, которые плясали вокруг Наследного Принца, гарцевавшего в центре их круга на белом коне. Поначалу увлеченные плясками горожане не замечали меня, но от внимательного взгляда короля мое появление не укрылось, и он повелел кому-то из своих слуг доставить меня к его трону. Когда я подошел и понял, что передо мною король, я распростерся на земле ничком, посыпал голову пылью и возгласил подобающее случаю приветствие.

Выслушав меня, король приказал мне подняться и промолвил:

— Многие племена гомидов ненавидят людей. Они пугают их днем и преследуют, чтобы устрашить, по ночам; они с презрением глумятся над ними и поносят их обычаи; однако я отношусь к сынам человеческим уважительно и по-дружески, ибо мне давно уже известна их мудрая добродетель. Оставь же возле моего трона свои походные принадлежности, человек, и прими участие в нашем празднестве.

Меня очень обрадовала столь милостивая встреча, и, присев неподалеку от знатных зрителей, я прислушался к музыке барабанов. Музыка эта была, как вскоре- стало мне ясно, не слишком искусной, и я попросил у короля позволения сыграть на одном из праздничных барабанов. Король подозвал предводителя музыкантов и, когда тот передал мне свой ганган, повелел остальным барабанщикам отдохнуть, чтобы я мог явить собравшимся мое искусство.

А надобно сказать вам, дорогие друзья, что в детстве, если отец мой отправлялся на охоту без меня, я сопровождал в путешествиях нашего родича, который был профессиональным барабанщиком. Получив от предводителя барабан, я принялся выбивать танцевальную дробь, и гомиды пустились в пляс, поглядывая на меня с радостным уважением. А плясать местные гомиды умели превосходно — их пляски напоминали вешние вспархивания легкокрылых бабочек. Все звонче, раскатистей звучал мой барабан, и вскоре не выдержал сам король: он сошел с трона и тоже пустился в пляс. Я самозабвенно расплескивал над Базарной площадью барабанные трели, и они, словно певучие морские волны, захлестывали неистовых плясунов. Празднество длилось до вечера, а когда гомиды наконец утомились, король призвал меня в свой дворец и на славу угостил. После трапезы он подарил мне просторный дом со слугами и прислужницами, наказав мне жить в их городе на правах гомида по рождению; а когда я захочу повидать родных, меня проводят особо выделенные для этого случая спутники, словно я знатный гомид, решивший посетить отдаленные края — с тем чтобы вернуться потом ко двору своего исконного властелина. предложение короля показалось мне чрезвычайно лестным, и я без возражений принял его милостивый дар.

Долго прожил я у полюбившихся мне гомидов, и превольно текла моя бестревожная жизнь. Король относился ко мне с великой любовью, будто я его единственный сын, и всякий день радовал меня новыми милостями. Столь же любовно относились ко мне и его подданные, поставившие себе за правило исполнять любую мою просьбу. Я, разумеется, отвечал им искренней благодарностью, стараясь по мере сил не только выполнять, но и предвосхищать их желания; а если король куда-нибудь посылал меня, я летел, торопясь угодить ему, словно на крыльях. В общем, не будет преувеличением сказать, что жили мы душа в душу, по-родственному любя друг друга, как дети одной матери. Но даже среди родных братьев неизменно выделяются особенно дружные; и если у человека несколько любимых жен, то одну из них он обыкновенно любит сильнее остальных. Так случилось и со мной: жил в этом городе один гомид, с которым меня связывала особенно задушевная дружба; а у других горожан он всегда вызывал глубочайшее уважение. И вот однажды