Краснофлотцы - Артем Владимирович Драбкин

1942 года меня на трое суток направили туда с радиостанцией для тренировки. Туда переправляли людей по ночам постоянно. И немцы постоянно простреливали Неву, чтобы не давать эвакуировать и доставлять новых бойцов. В общем, я двое суток там пробыл, практически уткнувшись в холодную землю, в воронке. Но что я мог там видеть? Но, в общем, я дал оттуда радиограмму одну. Вернулся с чувством выполненного долга, что остался жив. Это была тренировка, я должен был доказать, что я способен работать. Я вернулся. А во время войны существовало там такое правило. Если ты пять суток пролежишь и остаешься жив — получаешь орден Красной Звезды. Если десять суток пролежал — получаешь орден Красного Знамени. Если пробыл пятнадцать суток — тебе дают орден Ленина. Но практически этого не было, потому что там люди не выживали. И примерно дней через десять меня опять снова туда перебросили ночью. Но, конечно, это было очень опасно. И снова я так же опять в воронке просидел сутки. Бывает, в бинокль так выглянешь и что-то сможешь засечь. Оттуда я передал радиограмму снова и вернулся. И вот, что интересно. Ведь я видел Невскую Дубровку чуть ли не довоенную, когда мы прибыли туда. Поселок тогда был шикарный, там был шикарный парк, там, значит, музыка играла и так далее. А теперь я видел уже Невскую Дубровку, где живого ничего не было. Так что обстановка на Невской Дубровке была такая, что это было кладбище одно: месиво человеческих тел, земли. Там бои каждый день были. Пополнялось все это, потому что туда каждый день по 500 человек как в прорву бросали. И превосходство, конечно, было на стороне немцев.

Какие задания были после Невской Дубровки?

А меня после этого, это было примерно в апреле месяце 1942 года, направили в Колпино с заданием на завод. Немец был от Колпино в полутора километрах. И была большая вероятность того, что противник Колпино захватит. И в формовочном цеху литейного завода Колпино замуровали, в общем, спрятали две наших радиостанции. Я был оформлен как рабочий и в случае захвата Колпино должен был остаться и работать у немцев в тылу. И вот я находился то в Колпино, то в Усть-Ижоре, так мотался все время. А уже месяца через полтора установили, что Колпино удержан, и меня тогда оттуда отправили. А затем меня уже отправили в Борисову Гриву. Это была уже осень, ранняя осень, пошел снег, начались морозы. И нас начали натаскивать на лыжах. Мы должны были научиться проходить на них уже в день как минимум 50 километров. Ну и мы через месяц уже практически освоились в этом деле. Вплоть до того, что проходим за день 50 километров на лыжах, а вечером уже чуть ли не поужинаем, и к девчонкам на торфоразработки идем. Но нас так, собственно, готовили за «языком» в Финляндию. Эта операция тоже у нас, честно говоря, сорвалась. Это было 23 февраля 1943 года. Мы прибыли четыре человека туда. Я не помню уже этих ребят, потому что это были разведчики Ладожской военной флотилии, а не наши ребята. Мы прибыли на стык линии фронта Карельского перешейка, где он упирается уже в Ладогу. И вот мы должны были выйти на лед Ладоги и углубиться. Было задание за двое суток пройти 100 километров, взять «языка» на третьи сутки и двое суток обратно идти с этим «языком». «Языка» мы должны были посадить на запасные лыжи и притащить обратно. По-моему, место это называлось Куйвисте — это были такие порт и городишко на

Ладожском озере, где итальянцы переправили 24 торпедных катера, которые должны были перекрыть в 1943 году наши коммуникации по доставке продовольствия в город Ленинград. И нужно было взять «языка», чтобы узнать, что это такое, где стоят корабли и так далее. Потому что воздушная разведка ничего не могла дать, так как у противника было все замаскировано. А почему я запомнил этот день, 23 февраля, так это потому, что день Красной Армии был. В общем, линию фронта должны были переходить. Мы легко одеты были. У нас были меховые кожаные комбинезоны, автомат, две гранаты и все. В общем, никакого оружия у нас фактически не было. Ну и продукты питания нам были выданы на пять суток.

А перед заданием были мы в землянке. Там было все набито мужиками, народу было полно. Офицеры, как говорят, все пьяны были. А тогда туда, в землянку, к нашим пришла делегация ленинградских рабочих. Они, ну эти рабочие, были голодные, их накормили, напоили. Они что-то рассказывают, но никто ничего не слушает. Клубы дыма от курения в землянке стояли такие, что было не продохнуть. И мне, представьте, от этого стало плохо. У меня закружилась голова, и я стал терять сознание. А знаешь, что это такое? Это сорвать операцию. Да и в это никто не поверит: был здоровый, и вдруг перед тем, как идти в тыл к врагу, значит, у тебя кружится голова. Я вывалился из землянки, ткнулся в снег здесь же, около землянки. Лежу, и все плывет перед глазами, не могу ничего делать. А курировал нашу организацию разведчиков майор Сычев такой. Он подходит ко мне и спрашивает: «Что с тобой?». Я говорю: «Вот так и так, жарко, накурено, в общем, мне плохо». Он дал мне какую-то таблетку. Я ее проглотил. Прошло там три-четыре минуты, и у меня все прошло. Он говорит: «Ну как?». Я говорю: «Все нормально». Потом стемнело. Было уже 9 часов вечера, когда надо было уже идти и пересекать линию фронта. Нас сопровождали, наверное, человек 20 войсковых разведчиков. Они должны были углубиться с нами на 2 километра, прикрыть и пропустить нас, а если финны обнаружат, то огонь взять на себя, чтобы сберечь нас. Но когда они пошли, то начали греметь и шуметь: то автомат, то кастрюли, то ложка скрипят. Нам это не понравилось, и мы командиру их сказали: «Ты здесь ложись. Мы рванем вперед. Полежи с полчасика. Если все спокойно будет, то уходи». Он согласился с нами. Мы вышли на лед, примерно метров на 200 углубились на этот лед от берега и пошли дальше. В общем, к утру мы уже прошли 50 километров. Иногда выходили на берег, иногда просто шли, смотря по обстановке, потому что в некоторых местах такие глыбы льда были. Нам казалось, что Ладожское озеро не замерзло, и лед ветром подгоняет. Но там огромные куски