Доктор Вера. Анюта - Борис Николаевич Полевой

Новый дом – Столбик, как именовала его людская молва, стоял на самой окраине молодого города. Глухая нерубленая тайга стеной наступала на него с юга, а с севера, за улицами и площадями города, в закатных лучах прорисовывался завод. Огни уже зажжены. Целый ворох огней как бы прикрывает багровое зарево. Все это утопает в фиолетовой весенней полутьме, хотя солнце, завалившееся за гребень тайги, все еще высвечивает с одной стороны острые верхушки елей, а с другой – заводские трубы.

Воздух влажен, остро холоден, чист, но к хвойным ароматам весеннего леса отчетливо примешивались запахи завода, дышавшего в полутьме. Май в этом краю запаздывал. Днем тепло, а на ночь лужи прихватывает иглистыми кромками, и в тайге под деревьями еще белеет жухлый, крупитчатый снег.

Завод жил своей обычной круглосуточной жизнью. В сгущавшейся тьме огни его разгорались все ярче, гася звезды, появляющиеся на потемневшем небосводе. И Мечетному вдруг показалось странным. Послезавтра завод будет также работать день и ночь, сотрудники его лаборатории, как всегда, утром переоденутся в халаты, встанут на свои места, жизнь будет продолжаться в обычном напряженном ритме, а он, Мечетный, будет далеко от своего молодого города, далеко от привычных забот и где-то там, в неизвестной ему Гагре, будет лежать на берегу тоже незнакомого ему теплого моря.

Сколько осталось в лаборатории недоделанного, незавершенного, требующего его постоянного внимания! При мысли этой ему стало тревожно и грустно. Санаторная путевка, лежавшая у него в кармане, вдруг потеряла свою заманчивость. Черт его знает, в самом деле, может быть, плюнуть на билет, вернуть путевку, доделать незавершенное и со спокойным сердцем поехать в эту самую Гагру на фруктовый сезон, который по-старинному именуется бархатным…

В комнате негромко бубнил радиоприемник: передавали последние известия. Думая о своем, Мечетный рассеянно слушал новости: «…Вступила в строй первая очередь… выполнили план на столько-то процентов… своим ударным трудом на весенней вспашке обеспечили хороший урожай…» И вдруг из потока привычных уху новостей, которые сознание не фиксировало, сразу приковала внимание Мечетного неожиданно прозвучавшая фамилия – Лихобаба. Он вздрогнул, насторожился, даже вцепился в перила балкона. Диктор продолжал дочитывать Указ Президиума Верховного Совета… Лихобаба Анна Алексеевна награждена орденом «Знак Почета»… За что, Мечетный не услышал. А диктор уже читал новости спорта.

Лихобаба, Лихобаба… Анна Алексеевна Лихобаба… Анна… Анюта. Неужели она? Боже ты мой… Нет, нет, конечно же не она. Среди четверти миллиарда граждан страны множество людей с одинаковыми именами и фамилиями. Но Лихобаба – не Иванова, не Петрова и не Сидорова. Таких фамилий при всей громадности населения Советского Союза вряд ли много, а тут еще Анна, да еще Алексеевна. Неужели она? Нет, это невозможно. Сколько лет прошло!

Мечетный стоял потрясенный и не услышал, как таксист, уже ожидавший у подъезда, заявил о себе гудком. Подошел к телефону, торопливо набрал номер редактора городской газеты.

– Привет! Говорит инженер Мечетный… Да, да, тот самый – начальник заводской лаборатории… Нет-нет, я не о статье, бог с ней, с этой моей статьей. Печатайте, когда хотите. Но у меня к вам просьба. Вот только что я прослушал последние известия, было сообщение о награждении Лихобабы орденом «Знак Почета». У вас по этому поводу не принято никаких подробностей?

– Минуточку, Владимир Онуфриевич. Сейчас посмотрим, что там нащелкал телетайп. Как вы сказали, Лихобаба? Мужчина или женщина?

– А, какая разница. Ну, девушка, девушка. И «Знак Почета»…

Слышно было, как в трубке шелестели бумагой. С улицы доносились уже нетерпеливые, частые гудки таксиста. Но Мечетный, все еще не слыша их, переступал с ноги на ногу. Наконец раздался голос редактора:

– Нет, в вечернем присыле вашей Лихобабы нет. Может быть, в ночном будет. Я вам тогда позвоню… Кстати, ваша статья…

– Да будет вам об этой статье, – невежливо перебил Мечетный. – И звонить не надо, я уезжаю на месяц, а со статьей – распоряжайтесь как хотите: правьте, сокращайте, выбрасывайте, ваше дело.

– А что она, эта Лихобаба, кто она? И вообще в чем дело? – заинтересовался редактор.

Но Мечетный уже бросил трубку, и тут дошли до него разом и нетерпеливые гудки таксиста, и скрежет ключа, открывавшего замок. В дверях стояла Серафима, из-под меховой шубки торчали полы лабораторного халата, на голову был наброшен пуховый платок. Она тяжело дышала, и на высоком лбу выступали капельки пота.

– Ух, слава богу. Думала, вас уже и не застану. – В руках она держала черный несессер из глянцевитой кожи. – Почему, ну скажите, почему вас так расстроила история с несессером? Послезавтра у вас день рождения. Я купила вам в подарок новый, современный, чехословацкий. Но раз уезжаете, принимайте подарок досрочно.

– А, спасибо, спасибо, – ответил Мечетный, рассеянно принимая действительно красивую вещь и проходя с чемоданом к двери. – Простите, но, слышите, таксист гудит, мне пора. Прощайте.

– Я еду с вами на аэродром.

– В халате? И вы же знаете, что я терпеть не могу, когда меня провожают.

Лицо Серафимы, обычно спокойное, малоподвижное, на этот раз не могло скрыть волнения. Серые миндалевидные, широко посаженные глаза, делавшие женщину похожей на какую-то египетскую богиню, смотрели просительно, даже умоляюще, что очень к этому лицу не шло. Она отерла пот, и не носовым платком, который держала в руках, а тыльной стороной ладони.

– Нет, я все-таки вас провожу.

– В таком виде?

– А, все равно, кому какое дело…

Мечетный только пожал плечами.

Всю дорогу он молчал и на попытки заговорить отвечал односложно: да, нет. Сидел, смотрел в окно на тайгу, которую будто саблей разрубило широкое разграфленное белилами шоссе. Весна по-настоящему еще не наступила. Сугробы тут и там белели под деревьями, но лес был уже полон весенних ароматов, и ветер порывами забрасывал их в машину.

Когда вдали замелькали огни аэродрома, Серафиму наконец вывело из себя его упорное молчание.

– Неужели вы такой мелочный, и пропажа старой сумки, которую и в руки-то брать противно, вас так расстроила… Это что-то новое. Не знала, не знала.

– Ну так знайте.

– Из-за грошовой вещи устраивать скандал?

– Скандал? – искренне удивился Мечетный, направляясь к толпе пассажиров, уже теснившейся и шумевшей около выхода. Но, заметив, что на длинных ресницах миндалевидных глаз Серафимы скопились слезы, он, двигаясь к выходу, сказал: – Ну ладно, ладно, черт с ним, с несессером. Спасибо за подарок. Я ведь забыл про этот самый свой день рождения. – И он торопливо приложился губами к ее высокому прохладному лбу. – Прощайте.

2

Нет, не о своих вдруг осложнившихся отношениях с Серафимой и, конечно же, не об истории с несчастным несессером думал Мечетный всю дорогу до аэропорта и сейчас вот, сидя в авиалайнере, несшем его над бесконечной тайгой. Неизвестная женщина со странной фамилией не выходила у него из ума. Лихобаба, Лихо-баба… Анна Алексеевна Лихобаба… Неужели она? Неужели столько лет спустя она нашлась? Такое может случиться только в многосерийном телевизионном фильме. Разве в жизни такое бывает? Может, ослышался? Перепутал фамилию?

А если не ослышался, где она? Что делает? Где живет? И наконец, за что ее могли наградить?

Как все это узнать?..

Поднявшись, лайнер лег на курс и, как казалось, просто застыл в воздухе. Как и всегда на дальних трассах, пассажиры, так суетившиеся и нервничавшие при посадке, рассевшись на своих местах, утихли, перезнакомились, начали обживаться. Кто-то уже докладывал соседу о своем житье-бытье, кто-то раскрыл книгу, кто-то, вытащив из кармана дорожные шахматы, нашел партнера и склонился над доской… Кряжистые ребята с темным зимним загаром на лицах, выпросив у стюардессы бумажные стаканчики, «соображали на троих». Пожилые коренастые женщины, распустив по плечам клетчатые шали, грызли кедровые орешки, аккуратно собирая скорлупу в горсточку. Какой-то бородач, склонив голову на изголовье, тут же уснул, исторгая такой храп, что покрыл им даже вежливый, свистящий звон моторов.

Сидевший рядом с Мечетным молодой румяный попик, от которого сильно потягивало коньячком,