Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород - Николай Васильевич Гоголь

грамматика, синтаксима, пиитика, риторика, философия и богословие. В первых классах давались начала латинской, церковнославянской и греческой грамматики (после переименования в академию добавилось также изучение еврейского и немецкого языков). Соответственно, «философ Хома Брут» — ученик предпоследнего класса, а «богослов Халява» — последнего. «Ритор Горобец» на класс моложе Хомы. Неожиданная римская фамилия Хомы тоже характерная семинарская деталь: «переименования» учеников на латинский лад были обычной традицией. При академии и всех семинариях были общежития — «бурсы» (лат. bursa — «карман, кошелек»; слово пришло из Европы и изначально означало монастырскую кассу).

Структура Киево-Могилянской коллегии была заимствована для основанной в 1685 году московской Славяно-греко-латинской академии и легла в основу системы семинарского образования в Российской империи. Однако именно на Украине эта схоластическая культура, перенесенная на православную почву, дала мощные и неожиданные всходы. В 1830–1840-х годах в русской прессе появляются статьи о великом украинском философе и поэте Григории Сковороде, учившемся в Киево-Могилянской академии в 1734–1741, 1744–1745 и 1751–1753 годах. Белинский не случайно иронически сравнивает «философа Хому Брута» с «философом Сковородой». Гоголь, в отличие от того же Шевченко, с интересом и даже пиететом относился к наследию Сковороды.

Действительно ли сюжет «Вия» заимствован из фольклора?

По-видимому, фольклорное происхождение имеет лишь сам образ Вия. В славянской демонологии это чудовище с убивающим взглядом. Его глаза закрыты огромными веками и ресницами: чтобы поднять их, Вию требуется посторонняя помощь («Подымите мне веки», — обращается Вий у Гоголя «подземным голосом» к своей свите). Имя чудовища, как предполагают, происходит от украинского вія, війка (в белорусском вейка) — ресница. Однако есть и другие мнения. Филолог Василий Абаев полагал, что образ Вия восходит к древнему восточнославянскому богу Вею (укр. Вій), который, в свою очередь, соответствует авестийскому богу смерти и ветра Вайю. Вия также отождествляют со святым Касьяном, которому приписывали демонические черты, и с половецким ханом Буняком. Народное прозвище святого Касьяна, чьи именины отмечаются раз в четыре года, 29 февраля, — Касьян Немилостивый; согласно одному из украинских поверий, 29 февраля все, на что он смотрит, погибает. Предводитель орды Буняк, по легенде, уничтожил силой своего взгляда целый город.

«Вий» с иллюстрациями Ральфа Штейна. 1901 год{14}

Почему фантастические страницы «Вия» не понравились современникам?

Практически все критики (Сенковский, Шевырев, Белинский) невысоко оценили фантастические страницы «Вия» (в отличие от реалистических — описаний быта бурсаков). Наиболее развернуто это неприятие выразил Шевырев:

Ужасные видения семинариста в церкви были камнем претыкания для автора. Эти видения не производят ужаса, потому что они слишком подробно списаны. Ужасное не может быть подробно: призрак тогда страшен, когда в нем есть какая-то неопределенность; если же вы в призраке умеете разглядеть слизистую пирамиду, с какими-то челюстями вместо ног и с языком вверху… тут уж не будет ничего страшного — и ужасное переходит просто в уродливое… Создайте мне для этого какой-нибудь новый, другой, прерывистый язык, в звуках, бессвязии которого был бы след вашего собственного страха… Испугайтесь сами, и заговорите в испуге, заикайтесь от него, хлопайте зубами… я вам поверю, и мне самому будет страшно…

И. Репин. Запорожцы. 1880–1891 годы{15}

Легко заметить, что Шевырев рассуждает о «страшном» изнутри стереотипов, созданных романтической балладой и готическим романом. Гоголь же идет от фольклора и барочной традиции и в соответствии с физиологичностью, материальностью собственной поэтики делает мир страха не абстрактно-мистическим, а телесным, конкретным — и притом уродливым и «сюрреалистическим» в своем уродстве. Он не боится вызвать в читателе отвращение», не боится (как и Гофман) сделать страшное одновременно комичным. Именно эта смесь комизма и ужаса была современникам непонятна.

Как связан мир героев «Миргорода» с «большой историей»?

Связь эта существует, но, за исключением «Тараса Бульбы» (герои которого в большой исторической жизни участвуют), весьма парадоксальна. Вот, например, фрагмент из «Старосветских помещиков»:

Гость, тоже весьма редко выезжавший из своей деревни, часто с значительным видом и таинственным выражением лица выводил свои догадки и рассказывал, что француз тайно согласился с англичанином выпустить опять на Россию Бонапарта, или просто рассказывал о предстоящей войне, и тогда Афанасий Иванович часто говорил, как будто не глядя на Пульхерию Ивановну:

— Я сам думаю пойти на войну; почему ж я не могу идти на войну?

Афанасий Иванович в шестидесятилетнем возрасте порывается идти на предполагаемую войну, но нет никаких упоминаний о его участии в какой бы то ни было из многочисленных реальных войн, шедших в дни его молодости. (Об одной из этих войн напоминает рассказ Пульхерии Ивановны о пленной «туркене», научившей ее определенным способом солить грибы). При этом у Товстогуба хранятся «заржавевшие пистоли» и «казачья пика», с которой он якобы собирается идти воевать.

Иван Никифорович также «собирался идти в милицию» (ополчение, которое создавалось в Малороссии в 1803–1805 годы), однако все свелось к покупке ружья. Последующий сюжет хронологически разворачивается на фоне важнейших исторических событий, включая войну 1812 года, но они даже не упоминаются. Проблески воинственности у героев — смутное воспоминание об их доблестных и свирепых предках.

Миргород нарочито невеликий при реке Хороле город. Имеет 1 канатную фабрику, 1 кирпичный завод, 4 водяных и 45 ветряных мельниц.

География Зябловского

Хотя в Миргороде пекутся бублики из черного теста, но довольно вкусны.

Из записок одного путешественника

Часть первая Старосветские помещики

Я очень люблю скромную жизнь тех уединенных владетелей отдаленных деревень, которых в Малороссии обыкновенно называют старосветскими, которые, как дряхлые живописные домики, хороши своею пестротою и совершенною противоположностью с новым гладеньким строением, которого стен не промыл еще дождь, крыши не покрыла зеленая плесень и лишенное щекатурки крыльцо не выказывает своих красных кирпичей. Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного яблонями и сливами, за деревенские избы, его окружающие, пошатнувшиеся на сторону, осененные вербами, бузиною и грушами. Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении. Я отсюда вижу низенький домик