Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Капитан все еще колеблется.

— Брат, — умоляет Надир, — я должен их увидеть.

— А какой-нибудь паспорт у тебя есть?

— Конечно. Вот он.

— Польский?.. Ты принял польское подданство?

— Ведь я наполовину поляк.

— Надеюсь, паспорт не понадобится. Но риск большой… и для тебя, и для меня.

Через сутки, на рассвете, они уже у цели. К кораблю подходит катер: таможенный и полицейский досмотр, проверка документов. Надир в грязной матросской робе висит в люльке над водой и старательно обводит масляной краской буквы, подновляя название судна. Он весело переговаривается с полицейскими.

Досмотр проходит благополучно. Катер отваливает, и корабль пропускают к пирсу для разгрузки. В полдень, переодевшись, Надир и капитан отправляются в старый город. По дороге Надир предупреждает: если его схватят, капитан ни во что не должен вмешиваться. Он смотрит на городские часы.

— Итак, скоро час.

— Через несколько минут полицейские пойдут обедать, — говорит капитан, — сам сейчас увидишь.

Они останавливаются напротив крепостного вала, к которому прилепился маленький ресторанчик. Под его навесом появляются двое в полицейской форме.

— Вот они.

Капитан прогуливается вдоль стены. Полицейские заказывают обед, болтая с молоденькими студентками. Надир свернул в переулок, входит во внутренний дворик своего глинобитного дома. Жена разводит огонь в печке, сын режет мясо. Женщина вскрикнула, увидев Надира.

— Ни о чем меня не расспрашивай, — говорит он. — Ничего с собой не берите — ни одежды, ни денег. Идите за мной на некотором расстоянии…

Он выходит на улицу, где его ожидает капитан. Ошеломленные жена и сын, словно во сне, идут следом, миновали крепостной вал и стали спускаться к порту, пробираясь среди машин.

Через несколько часов корабль с беглецами благополучно вышел в открытое море, а через сутки пришвартовался к пирсу в Неаполе.

С женой и сыном Надир является к польскому консулу и сознается, что без визы и разрешения властей совершил тайное путешествие на родину и привез семью в Неаполь. Надир готов нести за это наказание и умоляет консула только об одном — скорей позвонить в Варшаву и получить разрешение жене и сыну считать Польшу своей новой родиной. Надир понимает, все это связано с многими формальностями, но надеется, что консул проявит человечность и сделает все возможное.

Несколько часов уходит на переговоры по международному телефону с посольством в Риме, с министерством иностранных дел в Варшаве. Но к вечеру консул добивается разрешения оформить жене и сыну Надира временные документы и отправить их на самолете в Варшаву.

Надир провожает семью на аэродром, рассказывает жене о Наде, которая, ни о чем не подозревая, ждет его, вероятно смертельно волнуясь, в одном из отелей Неаполя, рассказывает, как Надя долгие годы боролась за его жизнь и свободу. Надир просит: пусть жена сама решит их будущее. Не колеблясь она говорит, что Надя имеет больше прав на Надира. Бесконечно благодарный жене Надир заверяет, что она и сын никогда не испытают нужды: он уже телеграфировал в Варшаву, чтобы весь гонорар за издания его книг выплачивался семье. И вскоре Надир сам надеется быть в столице Польши. Они прощаются, и самолет взлетает.

Из аэропорта Надир звонит наконец Наде.

— Прости меня, дорогая, я тут встретил приятеля, бывшего соседа, и мы немножко загуляли. Ты не сердишься? Если нет, то я еду.

…Вторую половину этой истории, связанную с Неаполем, путешествием на грузовом корабле и невероятным освобождением жены и сына, рассказал мне ночью в парке подмосковного дома отдыха «Полет» Аркадий Райкин. Он дружил с Надиром, у которого, разумеется, было другое и очень громкое имя.

* * *

Второе сновидение… «Убей ее!..»

Люди останавливаются среди далеких городов и прислушиваются…

Одичавший мальчишка, полпотовский солдат преследует маленького кампучийца с брезентовой санитарной сумкой на спине. Кампучиец бежит через минное поле. Солдат совсем обезумел, он стреляет из автомата в облака, в землю, в мертвого крестьянина, потому что потерял кампучийца из виду.

Маленький кампучиец сжался позади трупа. Вдруг вскочил и опять побежал.

Солдат настиг его, повалил, выхватил короткий нож — патроны у него кончились.

Они боролись, крича и плача, до тех пор, пока оба не обессилели, и тогда солдат увидел, что перед ним девушка.

Она тяжело поднялась на ноги и медленно пошла прочь. Он кинулся за ней. Теперь у него не было ни автомата, ни ножа.

Он провалился в болото, в холодную трясину, звал, молил о помощи.

С трудом она вытянула его за волосы. Ослепленный болотной жижей, мокрый и несчастный, он брел среди деревьев, за которыми скрылась девушка.

Солдат прислонился к сосне, сполз вниз по ее стволу, повалился в сырой мох.

Девушка стояла вдали, смотрела на солдата.

Они спали в лесу, разделенные тьмой и деревьями, временами с тревогой прислушиваясь к дыханию друг друга. Солдата бил озноб. Он что-то шептал во сне. Когда рассвело и он открыл слепленные глиной веки, перед ним стояла девушка и молча смотрела на солдата.

Они ничего не могли сказать друг другу. Одно было ясно — они заблудились.

Они брели в поисках человеческого жилья. Часто останавливались. Он не хотел ее помощи.

Он лег и сказал, что умрет здесь, в джунглях.

Она сидела перед ним на корточках. Теперь он смотрел на нее без ненависти, равнодушно. Она трясла его за плечи, заставила подняться.

И снова они шли, следя друг за другом и все еще на что-то надеясь.

Лес кончился, они увидели траншеи, домики деревни, из которой все люди ушли.

В разбитом вертолете девушка нашла консервы и рисовую водку. Они поели, и она дала солдату водки и выпила сама, и они захмелели и, сидя друг против друга, долго, тихо, бессмысленно смеялись, а потом уснули.

Пробудившись, солдат увидел, что девушка ушла. Он вскочил, заметался, закричал, приказывая девушке вернуться. Он искал ее, заглядывая в покинутые хижины.

Девушка вышла из джунглей на дорогу, ведущую к одноэтажному каменному строению. Позади него поблескивала река.

Девушка осторожно переступила порог. В пустой комнате на столе лежали ленты сейсмограмм, стоял глобус. В углу пощелкивал телетайп. Рядом был люк, ведущий в подвал, где горело электричество. Девушка спустилась по железной лестнице вниз. Здесь под стеклянным колпаком поскрипывали самописцы, а на кафельном полу лежали двое застреленных. Девушка вскрикнула, кинулась обратно наверх и только теперь увидела панель, на которой вспыхивало табло: «Идет сильное землетрясение». Гудел зуммер. Девушка подбежала к телетайпу, стала читать висящую над ним инструкцию.

Через окно за девушкой следил солдат. Она заметила его и сказала:

— Тут написано… когда