Переводчик Гитлера. Статист на дипломатической сцене - Пауль Шмидт

Я доставлял большое беспокойство отделу кадров, который постоянно указывал мне на необходимость соблюдать осторожность и, по крайней мере, вступить в партию, так как иначе может разразиться скандал. Ввиду моей работы на самых высоких уровнях национал-социализма мое пребывание за пределами партии могло быть расценено как доказательство неблагонадежности. Я решил оставаться вне партии до 1940 года, откладывая вступление до 1943 года. Тогда пора было вступать в партию, а после большой чистки по поводу 20 июля 1944 года я порадовался, что прислушался в свое время к мудрому совету отдела кадров.

* * *

«Граммофонные пластинки» сменились: вместо «Мы выиграли войну» иностранцы теперь слышали «Мы выиграем войну» и, наконец, «Мы не можем проиграть войну».

В январе 1942 года я отправился в Рим с Герингом, которому предстояло успокоить Муссолини насчет русской кампании – это случилось, когда мы застряли у Москвы. «Больше ничего нельзя сделать этой зимой», – сказал Геринг задумчивому дуче. Скоро Муссолини перевел разговор на свои планы по завоеванию Мальты.

Мне довелось еще раз иметь дело с мюнхенской резиденцией фюрера. После высадки американцев в Северной Африке Гитлер, Лаваль, Чиано и Риббентроп встретились 9 ноября 1942 года в зале, где было заключено Мюнхенское соглашение. Гитлер много говорил, Чиано со скукой слушал. Лаваль мало что мог добавить, так как подключился к обсуждению только в конце. Наконец, как и в 1938 году, с большой картой в руках вошел Кейтель. На этот раз она потребовалась в связи с необходимостью оккупации еще не оккупированной части Франции. Гитлер отдал такой приказ в ответ на высадку в Северной Африке. Конференция являлась не чем иным, как брифингом. «Таково желание немецкого правительства и его солдат», – перевел я Лавалю из обращения к французскому народу, с которым Гитлер должен был выступить на следующий день, «не только чтобы защитить границы Франции вместе с французскими вооруженными силами, но чтобы прежде всего оградить на будущее африканские владения Франции от пиратских нападений». В это же время Гитлер объявил об оккупации Корсики и Туниса. На следующий день Лаваль уехал в очень подавленном настроении: он тщетно пытался удержать Гитлера от оккупации всей территории Франции.

Лаваль уже стал объектом ожесточенных споров и в Германии, и во Франции. Насколько я мог видеть во время разговоров, которые он вел с Гитлером и Риббентропом, он оправдывал недоверие Гитлера, так как пытался выиграть время для Франции путем тактики проволочек. Как я уже упоминал раньше, я был единственным из немцев, кого он знал раньше, а мне всегда было приятно поговорить с ним; я всегда считал, что, несмотря на его тактические маневры, он все так же честно желает сближения Германии и Франции, как и во времена Брюнинга, а кроме того, я сочувствовал ему по причине бесконечно трудной ситуации, в которой он оказался. Помимо всего прочего, он часто бесстрашно говорил Гитлеру все, что хотел сказать, и без колебаний открыто высказывал свое мнение.

Лаваль часто выступал за созыв большой конференции – даже во время войны – всех государств континентальной Европы, чтобы обсудить их общие интересы и совместные действия. Без сомнения, он надеялся таким образом улучшить в некоторой степени положение Франции. Я до сих пор помню очень многозначительное замечание, которое он высказал Гитлеру в этой связи: «Вы хотите выиграть войну, чтобы создать Европу, – но создайте же Европу, чтобы выиграть войну!» Гитлер, разумеется, ничего не сказал в ответ на такой довод; ему абсолютно не были нужны многосторонние переговоры, так как он, несомненно, чувствовал, что плохо вооружен для ведения дипломатической игры, в которую его вовлекали. Отсутствие гибкости ума не позволяло ему достичь компромисса, и бескомпромиссность его натуры, которой он всегда похвалялся, привела в конце концов к его падению.

Через три недели после Мюнхенской конференции я снова поехал с Герингом в Рим. Положение «Оси» в Северной Африке представилось серьезным, и Геринг попытался заставить итальянцев действовать поактивнее. На совещаниях с итальянскими офицерами он произносил напыщенные речи и угрожал. Он не проявил никакого психологического чутья, так как подавлял всех итальянцев своим грубым неразумным поведением и, по моим впечатлениям, оставил их еще менее склонными к совершению каких-то усилий, чем раньше.

По поводу той же проблемы защиты Северной Африки я переводил позднее разговор между Герингом и французским генералом Жюэном в Берлине. Жюэн предлагал защищать итало-тунисскую границу на линии Марета, используя французские войска против английских, которых преследовал с востока Роммель, но отказался защищать позиции вместе с немцами. «Пока в Германии есть французские военнопленные, – сказал он Герингу, – я не могу просить моих солдат сражаться вместе с немецкой армией».

В конце декабря 1942 года состоялась еще одна трехсторонняя встреча между Гитлером, Риббентропом, Герингом и Чиано и Лавалем, на этот раз в лесной штаб-квартире в Восточной Пруссии. С Лавалем снова обращались очень жестко. Интересной особенностью этих переговоров было то, что Чиано настаивал на заключении мира с Советским Союзом. «По крайней мере, мы могли бы отказаться от наступательных операций в России, – сказал он, очевидно, следуя указаниям Муссолини. – Мы могли бы построить оборонительную линию, которую можно будет поддерживать сравнительно небольшими силами». Все силы «Оси», сказал он, следует иметь в своем распоряжении для битвы на Западе, особенно, конечно, в Северной Африке. Гитлер игнорировал эти аргументы и ограничился упреками в адрес Чиано за поведение итальянских войск на Восточном фронте, заявив, что отсутствие стойкости у итальянцев сделало возможным прорыв русских возле Сталинграда. Нет нужды повторять, что весь перечень прегрешений Франции был снова зачитан Лавалю.

Как раз месяц спустя Рузвельт и Черчилль встретились в Касабланке. Незадолго до этого события мы получили из Испании отчет о предстоящей конференции, и, переводя испанский текст слишком дословно, бюро переводов допустило вопиющую ошибку. Они не поняли, что Касабланка – название города, и перевели его правильно, но не к месту, как «Белый дом». Наш оратор министерства иностранных дел похвалился по этому поводу на пресс-конференции, что нам известно о предстоящей в скором времени встрече Рузвельта и Черчилля в Вашингтоне. Для нашего пресс-секретаря стало неприятным сюрпризом начало той конференции в Касабланке несколько дней спустя.

Тревога переполняла меня, когда я переводил важнейшую декларацию о безоговорочной