Диалоги об Атлантиде - Платон

того, что знаем, и того, чего не знаем, согласимся с этим: но допустив всё это, исследуем обстоятельнее, принесет ли нам такая рассудительность какую-нибудь пользу. Сказав недавно, что она была бы великим благом, если бы имела какое-нибудь значение, если бы то есть управляла и делами и домом и городом, мы ведь, кажется, нехорошо сказали, Критиас. – Почему? спросил он. – Потому, отвечал я, что легкомысленно признали великим благом для людей, если бы каждый из нас делал, что знает, и предоставлял другим знающим делать то, чего сам не знает. – Так это нехорошо? – Думаю, не хорошо, отвечал я. – Ты, Сократ, говоришь поистине странности. – Клянусь собакою, что и мне тоже кажется. Ведь вот и недавний взгляд мой на предмет представил мне его странным, – и я побоялся, как бы не ошибиться в исследованиях. В самом деле, если рассудительность действительно такова, то вовсе не видно, что могла бы она принесть нам доброго. – Как же это? спросил он. Скажи, чтоб и мы знали, что ты говоришь. – Кажется, я брежу; впрочем, мои представления необходимо исследовать, a не оставлять без внимания, если ты хоть немного заботишься о себе. – Хорошо, Сократ. – Выслушай же сон мой, сказал я, из рогов ли высыплется он, или из слоновой кости[379]. Если бы нами управляла непременно рассудительность, понимаемая так, как мы ныне определили ее, то она действовала бы, вероятно, по знаниям: тогда, то есть, не обманул бы нас ни кормчий, который только носит это имя, а не заслуживает его, ни врач, ни военачальник; тогда не укрылся бы от нас никто, приписывающий себе такое знание, какого он не имеет. А чрез это положение дел, наше тело пользовалось бы лучшим здоровьем, чем ныне; мы спасались бы от опасности и на море и на войне; у нас и сосуды, и одежды, и обувь, и все вещи были бы приготовлены искусно, потому что нам служили бы истинные мастера. Даже если бы ты захотел, чтоб и прорицание мы почли также знанием будущего и поставили его под управление рассудительности, то и тут от хвастунов мы отвращались бы, а избрали бы себе прорицателей истинных, которые действительно предузнают будущее. Представляя род человеческий в таком состоянии, я говорю, что он поступал бы и жил со знанием; потому что рассудительность – наблюдательница не позволила бы в наши занятия вмешиваться незнанию. Но всё еще нельзя сказать, любезный Критиас, что, действуя со знанием, мы провождали бы жизнь благополучную и были бы счастливы. – Однако ж, унизив знание, сказал он, нелегко найти тебе иную полноту благополучия[380]. – Но научи меня еще немногому, сказал я: о каком знании говоришь ты? не о том ли как шить обувь? – Нет, клянусь Зевсом. – Или как обрабатывать медь? – Отнюдь нет. – Или как обходиться с шерстью и другими подобными вещами? – Вовсе не то. – Ну так мы не стоим в своем слове, сказал я, что человек, живущий со знанием, счастлив. Эти люди живут со знанием, и, однако же, ты не признаешь их счастливыми, а приписываешь счастье, кажется, только некоторым из людей, живущих со знанием. Может быть, по твоему мнению, счастлив тот, о котором я недавно упоминал, то есть кто знает всё будущее? Так прорицателя или кого другого называешь ты благополучным? – И прорицателя, и другого, отвечал он. – Кого же другого? – спросил я, – не того ли, кто кроме будущего знает и прошедшее, и настоящее, для кого нет ничего неизвестного? Предположим, пожалуй, и такого человека. Уж конечно ты не укажешь на другого, кто жил бы с большим знанием, чем этот? Без сомнения не укажу. – Но я желаю еще знать, которое из знаний делает его благополучным: или все они равномерно? – Отнюдь не равномерно, сказал он. – Которое же больше? и что знает оно из настоящего, прошедшего и будущего? Уж не игра ли это в кости? – Какая игра в кости! – Так не искусство ли счисления? – О, нет. – Или не врачебная ли наука? – Далеко, сказал он. – Однако ж то знание, о котором я спрашиваю, без сомнения имеет какой-нибудь предмет? – Имеет, отвечал он, – добро и зло. – О, лукавец! сказал я, ты давно уже водишь меня в кругу, скрывая, что жить благополучно и счастливо значит жить не со знанием вообще и не со всеми другими знаниями, а только с тем, которое относится к добру и злу. Но скажи, Критиас: если это знание ты отделишь от прочих, то искусство врачебное менее ли будет врачевать, башмачное менее ли будет обувать, ткацкое менее ли будет ткать, также искусство кормчего менее ли будет препятствовать нам погибнуть на море, а искусство полководца – на войне? – Не менее, отвечал он. – Между тем, любезный Критиас, привести каждое из этих знаний в хорошее состояние, сделать его полезным, – не удастся нам, пока не будет у нас того первого. – Твоя правда. – А первое-то, как видно, есть не та рассудительность, но другая, которая должна приносить нам пользу; потому что она представляется уже не как знание знаний и незнаний, а как знание добра и зла; так что, если та последняя полезна, то первая была бы чем-то отличным от полезного. – Как? – спросил он, – разве она не может быть полезною? Будучи знанием знаний, то есть, господствуя над всеми знаниями, она имеет в своей власти и то знание, которое относится к добру, следовательно, может приносить нам пользу. – Но она ли врачует, или врачебная наука? – спросил я. Равным образом, она ли совершает дела, входящие в область всех других искусств, или каждое из них делает свое? Не согласились ли мы давно уже, что рассудительность есть только знание знания и незнания, не более? Правда ведь? – Явно. – Следовательно, не она причина здоровья. – Без сомнения. – То есть здоровье зависит от другого искусства. Или нет? – От другого. – А потому она и не причина пользы, друг мой; так как это дело мы теперь же приписали иному искусству. Не правда ли? – Конечно. – Каким же образом рассудительность будет полезна, не производя никакой пользы? – Кажется, никаким, Сократ.

Видишь ли, Критиас, я давно имел причину беспокоиться и не без основания обвинял себя, что не открываю ничего дельного в рассудительности. Если бы от меня была польза для надлежащих исследований, то предмет, почитающийся прекраснейшим из всех, не показался бы нам бесполезным. А теперь мы потерялись, мы не можем определить, с которою из вещей нарицатель имен соединил имя рассудительности. Предположены были конечно многие: но наша беседа показала несообразность их. Предположено было, что рассудительность есть знание знания: