Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве - Андрей Георгиевич Битов

— Да, кроме них, ничего и быть не должно, — сказал папа, поднял меня на руки, но тут же опять поставил на дорогу. Вместо меня он закинул за спину рюкзак и протянул мне авоську: — Неси! Только по земле не волочи, выше поднимай.

Я подлез под авоську, закинул ее на спину и понес. Хвосты кололи мне бока, от авоськи несло рыбой. Следом за мной папа нес рюкзак и деревянный ящик. А Прокопич перешагнул канаву и углубился в парк.

Дома папа сказал:

— Второй час уже. Ну, впрочем, как я и рассчитывал. Маме я с вокзала позвонил. Она отпросится пораньше. Ну, рассказывай, много ты ей нервов попортил? Лучше сам рассказывай, чем она жаловаться будет. А мы уж тут по-мужски сами разберемся. Ну, есть в чем покаяться?

Я рассказал про все. Про рваные штаны, про грязную рубашку, про соседского кота, которого засунул под бочку, про дохлую крысу, которой пытался тренировать нашу Муську, а она ее не брала… зато тетя Нюра испугалась до сердца… что маме жаловалась. Ну, еще про то, что днем спать совсем не хочу. Потому что это только детки спят, а я уже большой.

Я смотрел при этом в пол и бубнил на одной ноте. Я не видел глаз отца и его лица. Наверное, он сильно злится. Все-таки мама ругала меня здорово, а когда я от нее спрятался под кровать, даже пыталась меня выковырнуть оттуда щеткой. Это из-за крысы.

Папа меня не стал наказывать. Он покряхтел и сказал:

— То, что ты чуня, — это плохо. Мать все руки, небось, истерла в корыте, тебя обстирывая?!

Я кивнул.

— То, что животных мучил, — тоже плохо. Они ж живые, и у них свои дела и понятия. Ты представь, что кто-нибудь, большой такой, станет играть с тобой, а ты есть хочешь, и тебе совсем не до игр. С тетей Нюрой плохо вышло. Ты прощения попросил?

Я покачал головой. Нет, конечно. Как к ней подойти? Она ж злится. Еще шваброй огреет…

— Ну, а днем спать… ты знаешь, что это полезно?

Я скривился. Рыбий жир тоже полезный, но он очень противный.

— Не морщись. Я всегда днем сплю, если есть возможность. Ладно. В конце концов, если организм захочет, ты хоть спички вставляй, все равно уснешь.

Папа не сказал, какие спички и куда вставлять. Он вдруг спросил:

— Я тебе морскую звезду прислал, сохранил?

Я захлюпал носом. Как ему объяснить? Звезда лежала на этажерке, я полез на нее за книжкой, этажерка повалилась на меня. От звезды остались мелкие осколки. Я ревел целый день и еще полдня. Легче мне не стало. Осколки мама выкинула. Я вздохнул.

— Она разбилась.

— Сама разбилась?

Я кивнул, потому что говорить было невозможно. Если б я издал хоть звук, он бы немедленно перешел в протяжный рев.

— А я думал, что хорошо ее просолил и просушил. Видно, она была еще чуточку живая. Решила, что ты недостоин ее компании, и кинулась вниз…

В папином голосе не было обиды, упрека. Я улыбнулся. Он не сердится.

— Ты настроил станцию?

— Настроил. Но мне снова придется слетать туда на месяц.

— Зачем?

— Нужно научить солдат на ней работать.

— А сами они не научатся? — мне не хотелось отпускать папу.

— Нет, сами не научатся. Это новая станция.

Папа взял меня на руки и отнес на постель.

— Я не хочу спать.

— И не спи, кто тебя заставляет?

— А Камчатка — это где?

— На самом краешке земли. Далеко-далеко на Востоке. Через всю страну. Наша станция стоит на сопке, и мы первыми встречали солнце на всем континенте.

Я принялся часто моргать, потому что глаза вдруг защипало, и мне отчаянно захотелось их закрыть. Папа сидел рядом. Он расстегнул куртку и гладил меня по спине. От его ладони разливалось блаженное тепло. В полудреме я услышал хриплый шепот Покопича:

— Андреич! Андреич! — папина рука провела еще раз по моей спине и исчезла. Я ничего не понимаю, туман закрывает мой слух:

— Там фугас эс-це пятьдесят! Взрыватель на месте.

В голове мелькнуло: Мусин-Пушкин, не забыть спросить у папы, кто это. Больше я ничего не помню.

Не пей, Андрюша, — козленочком станешь!

Я проснулся от шагов по комнате и маминых слов. Она что-то говорила, и в ее голосе не было ни злости, ни обиды, она не ябедничала на меня папе. Я слышал жаркий шепот, чмоки. Все ясно: целуются.

— Ты ж писал, что еще две недели?! — голос у мамы звонкий, даже когда она старается говорить шепотом.

— А нам программу сократили. Сашка узел привода забрал на переборку и доводку. Что мне там сидеть? Борт нам дали, вот мы и махнули. Официально я — там. Фактически — тут.

— Не влетит?

— Нет, начальник в курсе. Я рыбки привез — вяленую корюшку. Крабов хотел, да не сезон, Ушли от берега. А то бы привез.

Папа уже привозил крабов — не целиком, клешни. Их было две. Одну у меня стащили, думаю, это Витька, тети-Клавин внук. Он — вор. А на вторую я уронил железный утюг Прокопича, которым качал мускулы. Клешня случайно попала под утюг.

Я окончательно проснулся. На улице еще светло. И тут я вспомнил про гильзу. Я все проспал!!! Серега с Колькой и Прокопич ее уже выкопали! Я должен увидеть. Ведь это я ее нашел!

Как был, в одних шортах, я помчался на улицу. Сандалии мои?! Где сандалии? Вот они. Я всунул ноги и помчался мимо родителей, сидящих на кухне, мимо Прокопича. На улице меня встретили Серега и Колька. Они хитро смотрели. Где гильза от снаряда?

Я их так и спросил.

Они молча переглянулись. Темнят. Зажали, гады? Это я ее нашел!

Я еще раз спросил, но голос предательски дрогнул:

— Где гильза?

— Нету, — сказал вредный Колька.

— Зачем вы врете?! — слезы брызнули из глаз. — Я вам рассказал, а вы!!!

— Не мучь его, — сказал Серега.

— Спи больше, — вредно сказал Колька.

— Это была не гильза, — спокойно сказал Серега. — Это была бомба.

Слезы мгновенно высохли, и я сказал, как Прокопич:

— Да иди ты!

— Сам иди, — вредно сказал Колька. — Мы тоже не знали. Пришел дед с лопатами, и мы стали копать. Тут он как заорет: «ВОН! Тикайте!» Я чуть не обоссался. А он лег на землю и руками туда под бомбу… сам весь белый… потом встал и говорит: «Ребята, вы уже большие. Бегите к магазину, звоните по ноль два. Скажите, что так и так: в парке нашли немецкую