Раневская - Глеб Анатольевич Скороходов

когда все рвутся за город, в лес, к воде, и одно представление о жарком театре с его пылающе-красными, тяжелыми бархатными креслами, с непременным соседством задыхающейся от жары дамы, которая неустанно работает программкой, как веером, с теплым приторным лимонадом в фойе наводит ужас, – согласитесь, что собрать в такие дни публику – задача нелегкая. На «Сэвидж» все было, как в премьеру – толпы жаждущих лишнего билетика, масса друзей дирекции, устроившихся на приставных стульях и банкетках, и подлинное внимание зала.

На Раневскую ходит своя публика. Может быть, это единственная в наше время актриса, у которой каждый зритель – поклонник. С первого ее появления на сцене между актрисой и зрителем устанавливается связь. Точнее, восстанавливается. Восстанавливается та связь доверия, уважения, любви, которая завоевана Раневской давно, всеми ее ролями. Отсюда и особое желание верить ей – я почти физически ощущал расположение зала к Ф. Г., его стремление уловить каждую ее интонацию, готовность выразить свое отношение: то смехом, то вздохом, то почти незаметным шелестом, когда зал, зачарованный и пораженный чем-то, вдруг как по волшебству меняет позу – мгновенно откинувшись в кресла или, наоборот, весь вытянувшись вперед.

Актрисе при таком внимании играть легче. И труднее. Наверное, потому Ф. Г. снова говорила о чувстве ответственности, никогда не покидающем ее. Каждый пришедший в зал – человек, оказавший ей доверие, и она обязана оправдать его.

После спектакля Ф. Г. устроила «пиршество».

– 150-й спектакль – я обязана кутить!

На кухне был накрыт стол на три персоны с двумя рюмками – для Нины Станиславовны и меня. Ф. Г. теперь предназначена безалкогольная судьба. Уставшая, изголодавшаяся, Ф. Г. была очень оживлена, шутила, провозглашала тосты, с удовольствием рассказывала забавные истории.

На подоконниках стояли цветы: в вазах, банках и прямо в ведре – от зрителей, актеров. И розы от Ю. А. Завадского.

Первый раз на эстраде

– Нет, я пыталась читать с эстрады. Только это плохо кончилось, – сказала Ф. Г.

– Да, да, Фаиныш, ты помнишь, как было в ЦДКЖ, – засмеялась Нина Станиславовна.

– Подожди, Нина, дай же я сама расскажу – ведь он, может быть, запишет, так у меня точнее получится.

Ф. Г. начала рассказывать. Нина Станиславовна изредка вставляла одно-два словечка, а в остальном реагировала на рассказ так, как будто слышала историю в первый раз: Раневская умеет рассказывать.

– Я тогда только приехала в Москву и поступила в Камерный театр. Это было в начале тридцатых годов.

– В 1931 году, – уточнила Нина Станиславовна.

– Зима, холод страшный. Я в коротеньком пальто и юбочке, как я их называла: полупальто и полуюбка. Пальтишко легкое, старенькое – перешитое из демисезонного Павлы Леонтьевны. Для Баку, откуда я приехала, было хорошо, для Москвы – ужасно! Купить новое не на что – сколько мне там, начинающей актрисе, платили!

– Тебе платили двести семьдесят рублей, – ответила Нина Станиславовна.

– Ну, какие это деньги!

– По теперешним временам рублей восемьдесят – девяносто, – снова ответила Нина Станиславовна.

– Зарплата уборщицы, – констатировала Ф. Г. – А у нас семья: Павла Леонтьевна, Наталья Александровна, Ирина – начинающая актриса, только поступила во МХАТ и вышла замуж за такого же, как и она, мягко говоря, малообеспеченного актера Юру Завадского, – она ему на штанах латки клеила. Всего не хватало. Я часто мечтала просто досыта поесть. И подработать негде. Вот когда ради заработка я, казалось, согласилась бы делать что угодно.

И вот однажды в январе раздался звонок – администратор Аделаида устраивала в ЦДКЖ вечер и предложила мне принять в нем участие:

– Ну прочтите что-нибудь, например, стихи.

Я решила не стихи, а прозу – мне очень нравились очерки Горького. Выбрала чудесный отрывок, но абсолютно вне моих данных. Конечно, я понимала это, но желание заработать пятьдесят рублей, которые посулила Аделаида, было превыше всего.

Текст отрывка – довольно большой и давался очень туго. В конце концов я решила не заучивать его, а выйти на эстраду с книгой и читать, элегантно заглядывая в нее.

Странно, но я не очень волновалась. Откуда только взялись смелость и нахальство?! Но когда меня объявили, и я встала перед битком набитым залом, под ослепляюшими прожекторами, все куда-то пропало – сцена поплыла. И я покачнулась. С трудом раскрыла книгу и начала:

– Ал-л-л-лексей М-м-м-максимович Г-г-горький…

Публика насторожилась от неожиданности. Но когда я попыталась произнести первую фразу:

– Н-н-н-над с-с-сед-д-д-ой р-р-р…

Из зала раздалось:

– Вон! Хулиганство! Безобразие!

Я оглянулась в кулисы: бледная Аделаида показала мне кулак, из которого выразительно сложила затем «кукиш».

Под непрекращающиеся крики я, не взглянув в зал, довольно величаво ушла со сцены, быстро оделась и выскочила на Комсомольскую площадь. Здесь наконец душивший меня смех вырвался наружу. Все: и моя уверенность, и притязания на «чтицу», и само мое «чтение», и фигура Аделаиды, – показалось мне необычайно смешным. В кармане не нашлось гривенника на трамвай. В сочетании с надеждами на пятьдесят рублей, которые мысленно я уже истратила, это вызвало новый приступ смеха. Я вприпрыжку шла домой – на Герцена. Грелась у костров, попадающихся кое-где на Мясницкой, смеялась, и лютый холод не смог мне испортить настроение.

«Замечательный описатель»

Последние вещи Валентина Катаева нельзя было не заметить. По существу, родился новый писатель, истоки которого различимы разве что в «Маленькой железной двери». Когда я записывал для радио главы из нее, Валентин Петрович, окончив чтение, пообещал в следующий раз прочитать отрывки из новой книги.

– Повести? Рассказа? Не знаю, – сказал он. – Это будет так же, как и «Маленькая железная дверь», просто книга, но совершенно новая для меня.

«Святой колодец» я прочитал дважды. Первый раз в гранках журнала «Москва», второй раз в «Новом мире», который не побоялся, не в пример «Москве», опубликовать книгу, показавшуюся многим и спорной, и чересчур необычной – как по содержанию, так и по форме. Многие главы ее я читал вслух – по просьбе Ф. Г.

Мы долго говорили об этой вещи, как и о «Траве забвения», появившейся вслед за «Колодцем».

И вот теперь еще одна книга в том же ключе – «Кубик», напечатанная, как и две предыдущие, в «Новом мире».

– Так вот что я хотела вам сказать о «Кубике», – говорила Ф. Г., когда мы пили чай. – Страницы там есть такие – на грани гениальности. Новелла в духе Мопассана – до слез! А девочка и тайна «ОВ»! – великолепно! Он замечательный – ну, как бы это сказать – описатель. Все видишь. Но вот в чем дело. Книга не оставляет впечатления