Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

– Думаю, там есть губка с водой.

– Я знаю, что такое губка с водой, Джой, – холодно и резко сказала миссис Оуэн. – Я занималась цветами сорок два года. Ты столько не живешь, сколько я вот этими руками выращивала цветы в саду у дома. Так что, будь добра, вынь их из корзинки и поставь в самую обычную вазу, в воду комнатной температуры, и не обрезай стебли – я сделаю это сама.

«Она и не подумала бы их обрезать, даже если бы ее об этом попросили», – подумала Конни.

– Хорошо, Гвенет, – улыбнулась Джой, но сухо, без тепла и без душевности. У нее были не самые белые зубы, не самые добрые глаза и не самая приятная улыбка. И почему-то Конни стало еще больше жаль свою двоюродную бабушку. – В какую из ваз?

– В любую, – холодно отозвалась та, словно у нее в комнате их была целая батарея.

А затем замолчала.

Конни передала Джой букет, но осторожно, так, чтобы не коснуться ее руки ненароком, – и неприязненно проводила взглядом, когда та быстро пошла к двойным дверям из зала. Когда Конни повернулась к Гвенет, она поняла, что та точно так же смотрит Джой в спину.

– Невоспитанная, ленивая, косная девица, – медленно произнесла она и сощурилась. – И вдобавок очень любопытная. Какие девушки пошли в наше время? Я наблюдаю за этими маленькими шлюшками, и меня чудовищно возмущает, что таким людям позволяют работать в благотворительности или с детьми и стариками. Это же чистой воды фарс. Думаешь, отчего она так себя ведет? Разнузданность. Разнузданность и отсутствие воспитания. Впрочем, посмотри на нее, и поймешь, из какой семьи она вышла. Тут все просто. Достаточно взглянуть на лицо. Все в какой-то сыпи, господи боже. Словно заразная.

Констанс сглотнула комок в горле, почти не слыша, что Гвенет говорит. Она смотрела на нее – на руки, покрытые пигментными пятнами, но все еще удивительно ухоженные. На морщинистое, с густыми темными кругами под глазами лицо. На тонкие, запавшие губы, которые тем не менее она покрыла вишневого цвета губной помадой. Конни смотрела на нее, а видела свою бабушку, Терезу, с которой она оказалась разлучена смертью.

И маму видела тоже.

Наконец Гвенет заметила, что Конни слишком тиха. Переведя на нее взгляд, она скупо улыбнулась одними только уголками губ и, указав рукой куда-то в сторону, тихо велела:

– Возьми стул и сядь против меня. Ну-ка, дорогая. Дай я погляжу на тебя получше.

Конни торопливо сделала, как ей сказали, и, опустившись против Гвенет, робко скрестила ноги в лодыжках и сложила руки на коленях, а сумочку поставила возле стула. Гвенет долго-предолго, молча, не обронив ни слова, смотрела на нее, и в глубине ее радужки, поблекшей от возраста, но хранившей прежний карий цвет, промелькнул влажный блеск.

– Ты так похожа на свою мать, – сказала она севшим от слез голосом.

Конни спохватилась и полезла в сумочку, чтобы взять бумажные салфетки, но Гвенет остановила ее рукой и молча достала из кармана вязаного жакета аккуратный платок с собственными инициалами, вышитыми в уголке. Затем, промокнув нижние веки с поредевшими ресницами, продолжила:

– Мне так жаль, что это приключилось с Мелиссой, дорогая. Когда это было?

– Четырнадцатого июня две тысячи семнадцатого, – хрипло сказала Конни.

– Боже мой, она была еще слишком молода для этого, – и Гвенет покачала головой, опечаленно поглядев на руки Конни, но явно видела перед глазами что-то совсем другое. Может, то, что было подвластно только ее внутреннему взору. – Лишиться матери в таком возрасте, детка… Крепись.

Конни кивнула, пытаясь сдержать слезы. Она здесь была не за этим, но ей оказалось важным услышать такие слова от своей единственной родственницы. Гвенет вдруг с любовью заметила, мечтательно уставившись в одну точку:

– Я помню тот день, когда твоя мать позвонила мне из Принстона, вы тогда жили там. Стояла страшная жара, пот струился по спине даже в комнате, полной вентиляторов. Сразу после этого звонка я отправилась на автобусе в небольшое путешествие и впервые увидела тебя. Очаровательную малышку. «Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов четыре унции». Вот так они мне сказали про тебя.

Конни едва нашла силы улыбнуться.

– Ты, конечно, меня не знаешь и не помнишь, – заметила Гвенет и вздохнула уже печальнее. Улыбка Конни померкла. – Разумеется, нет. После того я была у вас, может, дважды или трижды – не более. Не довелось, увы. Один раз на Хануку, другой – на Хэллоуин, да. Точнее, не у Мелиссы, а у твоей бабки, Терезы.

– Я часто гостила у нее на Хэллоуин, – мягко сказала Конни.

– Я знаю. Я спрашивала о тебе. Я всегда хотела иметь дочку, дорогая, – и Гвенет сделала глубокий вдох. Конни заметила, что по ее лицу пробежала странная судорога. – Увы, Господь не одарил. Но я посылала Терезе подарки и открытки для тебя и для Мелиссы. Надеюсь, вы с матушкой их получали.

Конни не была в этом уверена. Ребенком она не обращала внимания на дарителя: только на подарки, обычное дело. Но сейчас ухватилась за слова Гвенет и аккуратно произнесла, хотя все внутри нее замерло от напряжения:

– Но вам повезло по-своему. У вас просто замечательный сын.

Перемена наступила внезапно. Конни никогда бы не подумала, что человек может так бледнеть на глазах. Гвенет остолбенела. Любые краски схлынули с ее лица, во взгляде читался не то гнев, не то потрясение. Наконец, найдя в себе силы, она едва шевельнула губами и выдавила:

– У меня нет сына.

Конни болезненно вздрогнула. Подавшись навстречу Гвенет и сведя плечи, сказала:

– Но ведь он…

– У меня нет сына!

– Подождите, Гвенет, я…

– Откуда ты знаешь о нем?

Она почти выкрикнула это – так яростно и так испуганно, что Конни перепугалась ничуть не меньше. Сотрудники оторвались от своих дел и изумленно поглядели на Гвенет, точно по-настоящему впервые ее увидели. Некоторые старики, словно нехотя, обернулись на нее. Гвенет Оуэн выпрямилась в своем кресле так, что задрожала нижняя челюсть, и смяла в руках вышивку.

– Я не хочу об этом говорить. Все в порядке, – громче сказала она темнокожему мужчине, который подался ей навстречу. – Я в порядке, мистер Пейс. Все хорошо.

– Как скажете, Гвенет, – спокойно ответил он и остановился. – Как скажете. Но вообще-то я тут, и если