Янтарная плоть - Мари Пяткина

Разошлись по любви,

Поклялись, но увы

Покурил сладкий лист

Кто-то рядом травы…

Повара, звеня фаянсом, угрюмо поглядывали друг на друга. Пелось словно про них.

— Тридцать третье сентября,

День встречания,

День, когда горят костры в глазах.

Как костёр горит вся кальянная,

День, когда послали всё нах.

— По-моему слова не те, — осторожно заметил пришлый повар, протирая настоящего стекла фужеры под газировку.

— Да что ж ты хочешь, он в таком возрасте… — пожал плечами застрявший, морщась от боли в руке. — Тридцать третье, о Аллах. Это ж сколько в году получается?

— Я календарь переверну —

Там тридцать третье сентября,

На рожу я твою взгляну —

Там тридцать третье сентября!

Ну почему, ну почему,

Нам снова встретиться пришлось?

Ведь было всё у нас, небось,

Тридцать второго, бля…

— Ей богу как про нас со мной, — задумчиво рассматривая избитое лицо двойника, произнёс застрявший.

Тот ничего не ответил, он ровнял ложкой горку оливье, выводя аккуратную пирамидку, верхушку которой украшал листок сельдерея. Азамату всегда нравились пирамиды.

— Соловьёв серый клин,

Сучья дочь! Сукин сын!

Ни хрена теплоты или ласки…

А любовь, как дымок

Мы вдохнули разок,

Так на пару с собой

И пришло само собой…

Тридцать третье сентября —

День встречания…

— Я взял артельные пайки, — вдруг сказал пришлый повар. — Шайтан попутал.

Азамат выжидательно на него-себя смотрел, что ещё поведает.

— А что мне было делать? Дети голодные плакали. Мама, папа, дайте есть. Раздавали в соц центре беженцам — всего ничего. Прибились мои, то есть наши, к социальному центру тогда. Да чего я с конца начинаю?

Азамат слушал, представляя, что ему-себе пришлось пережить, и в пальцам неприятно покалывало, словно кровь в самых мелких сосудах превращалась в кристаллики.

— Я же прямо в апокалипсис из пузыря и вышел. Света нет, янтарная дрянь по всем столбам, кругом паника, дожди заливают, дороги размыло, никакие службы не работают. Я маляву Светилы кому надо передал, написано на мне было, так сфоткали со всех сторон, допросили и отпустили на все четыре стороны. Я бросился наших искать. Чуть с ума не сошёл, Аллахом клянусь. Видел, как бабу беременную молнией убило прямо сквозь защиту, мародёров видел повешенных, от банды грабителей еле ноги унёс.

— Я календарь перевернул,

Там — тридцать третье сентября,

На рожу я твою взглянул —

Там тридцать третье сентября!

Но почему, но почему

Нам снова встретиться пришлось?

Ведь было всё у нас, небось,

Тридцать второго, бля…

— Нашёл через неделю, а они голодают. Я как мог помогал, на работу устроился — завалы разгребать, приноровились в грозе работать в резиновой защите, как в нуль-точке. Там платили армейской просрочкой из складов. Просрочки этой лежало — куча. Раз взял, чтоб мои пожрали, значит, второй, а на третий меня спалили. Думал отпиздят, а бригадир мусорам сдал в тот же день. Хочешь — бей.

— Взял — да и взял, на благое дело, — решил застрявший Азамат, и махнул здоровой рукой. — Иди сюда, мамбет, обниму.

Повар обнялся сам с собой между раздаточным столом и тихо жужжащем на разогреве роботом-сковородой, утешающе похлопал по спине.

«Наконец-то настоящая родная душа появилась» — едва не плача от облегчения думал пришлый Азамат.

«Интересно, если он мне подрочит, это будет совсем зашквар, или ещё норм?» — размышлял застрявший.

Так они стояли, пока свист, аплодисменты и вопли «на бис!» не возвестили о финале концерта. Азаматы знали, что скоро столовая наводнится голодным людом, но не в силах были расцепить объятий, пока сковорода не щёлкнула, пуская струйку дыма — это подгорел праздничный гуляш.

Впрочем, кто мы такие, чтобы строго судить поваров, если боги Янтарного мира наверняка простили обоих?

Dixi.