Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

– Почему? – задали мне вопрос, и у нас разгорелся горячий, острый принципиальный разговор. Именно разговор, а не спор, потому что, видимо, у каждого члена комиссии не было ясности и готового ответа для такого остро конфликтного случая.

– Как почему? Если я открыто откажусь выполнить приказ командира, он вправе пристрелить меня на месте. Если же скрытно не выполню приказ, значит, я дезертир…

– Значит, боязнь смерти…

– Да, боязнь, но не смерти, а вечного позора, который пал бы и на меня самого, и на все мое потомство. Потому что погибнуть от пули красного командира – это значит погибнуть собачьей смертью и быть про́клятому в поколениях. Это значит, когда сыну моему зададут вопрос: как погиб твой папаша? – он должен отвечать: «Он пристрелен на фронте за невыполнение приказа командира. Он мне не отец…» А ведь сын-то комсомолец. Окончил два вуза: Архитектурный институт и инженерный факультет Военно-воздушной академии им. Жуковского. Да нет, нет, невозможно… А партийного билета я лишился не по своей вине. Я бережно хранил его тайно.

– По-вашему выходит, что вы не совершили никакого партийного проступка?

– На этот вопрос определенно я ответить не могу, так как он поставлен отвлеченно, не конкретно. Конечно, утрата партийного билета – проступок, если утрата не обусловлена объективными обстоятельствами. Но я думаю, что надо различать преступление против партии и какую-то недодуманность в части хранения партбилета. Некоторые товарищи сжигали партийные билеты. Я на это не пошёл. Однако допускаю, что мой партбилет сгорел во время пожара в дер. Волково. И еще одно обстоятельство. У нас в Волково была подпольная партийная организация. Возможно, что когда товарищи расходились, они запасались какими-нибудь справками, что, будучи в окружении, состояли в партийной организации. Но я-то и этого был лишён, так как разведка захватила меня в пути одного, и я не встречал больше товарищей.

И тут вдруг произошло такое, чего я не ожидал, но на что у меня где-то глубоко-глубоко в сознании теплилась искорка надежды.

– А почему мы тебе должны верить? – задал мне вопрос председатель комиссии.

Вот это «тебе» сразу согрело меня. Я без и до решения комиссии почувствовал себя снова полноправным членом коммунистической семьи. В этом «тебе» выразилось то, что до сознания членов комиссии дошла моя искренняя исповедь, что мне верят, как своему, и всё, что последует дальше, это будет лишь продолжение разговора, острого, принципиального. Я охотно продолжал разговор.

– Логика и ваша интуиция, товарищи, должны подсказать вам решение. Начну с вопроса: что руководило мной, когда я действительно добровольно записался в народное ополчение? Обстоятельства очень серьезного порядка подсказали мне такое решение. Я считаю себя вправе рассказать вам о себе то, что мне запрещено говорить. В 1938–1939 гг. я подвергался мучительной репрессии со стороны НКВД, будучи чудовищно оклеветан. Секретарь Ростокинского райкома партии, выдававший мне партийный билет после моего освобождения, сказал: «Никому ни слова, что было. Ничего не было, и в личной карточке запишем, что в 1938–1939 гг. состоял директором павильона Центральных областей на ВСХВ». Я-то прекрасно понимал, что волна репрессий – чьё-то злое дело, что избиваются партийные кадры, но это было моё субъективное убеждение. Но ведь почему-то от меня отворачивались при встрече, даже бывшие друзья? Вступление моё в народное ополчение – это объективный показатель моей преданности и партии, и Родине. Я не мог не встать в ряды защитников Родины, хотя мне шел уже 56-й год. И я встал. Но раз встал, то отступать не мог ни на шаг, иначе черные подозрения – «нет дыма без огня» – нашли бы для себя питательную среду. Вот почему я отказался от демобилизации в сентябре 1941 г., когда стариков-ополченцев провожали домой, и когда мне была уже выписана «путевка» домой. Если бы я тогда вернулся в Москву, я ходил бы по ней, как «оплёванный». А дальше? По тем же мотивам я, будучи выведен из окружения, также не пошел домой, а вступил в партизанский отряд. Вы должны поверить мне, потому что все мои поступки, связанные с Великой Отечественной войной, все они говорят о моей партийности и искренности. И я вам здесь заявляю: моя конечная остановка – Берлин, несмотря ни на какие трудности на этом пути, если только буду жив. Это вопрос моей партийной и гражданской чести.

Члены комиссии очень внимательно слушали меня, а я и сам не заметил, какой горячностью охватили моё существо воспоминания о недавних чрезвычайных событиях в моей жизни.

– Ну, как товарищи, – обратился председатель комиссии к членам, – хватит? Так. Мы тут посоветуемся, – обратился он теперь ко мне, – а ты пойди подожди, отдохни. Мы тебя позовем.

В радужном настроении возвращался я к своему месту. Радовал и обнадёживал тот несомненный факт, что контакт с членами комиссии установился. У членов комиссии и тон другой. Стало быть, они поверили в мою правду!

Вследствие контузии в районе дер. Обухово слух мой существенно понижен, но я внимательно следил за комиссией и старался поймать отрывок фразы, пусть даже отдельное слово. В подобных условиях и одно слово может сказать многое. Слух заменили на этот раз глаза.

Я вижу, что как только я отошел, среди членов комиссии началось заметное оживление. Но это не было оживление регламентированного заседания. Оживление все возрастало, и оно носило необычный характер. Говорят сразу двое, трое, энергично жестикулируя, с улыбками. В чём дело?

Моё близкое присутствие мало смущает членов партийной комиссии. Заметно разгорается спор, я начинаю чувствовать беспокойство. Мне думалось, что спорят о моей судьбе, выдавать или выдавать партийный билет? Сохранить стаж или нет?

– …А как бы ты поступил? – донеслась до меня фраза. И ещё некоторые отдельные слова. Но всё случайно услышанное мной говорит о том, что моя ситуация с партийным билетом возбудила спор: кто как поступил бы, будучи в моем положении. Оживление среди членов комиссии, по-видимому, говорит о том, что единого мнения нет, что вопрос очень большой и острый. Это в мою пользу. И очень хорошо, что комиссия состоит из живых чутких людей, с живым сердцем, реагирующим на события.

Я вижу, что секретарь комиссии не принимает участия в оживленном споре. Он что-то сосредоточенно пишет, а когда окончил, председатель призвал членов комиссии к порядку. Молча выслушали они записанное секретарем и утвердительно закивали