Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

— Да, мне так кажется.

— И поэтому мне отпущено время не больше, чем очередному больному?

— !!!

Поднимаюсь на третий этаж, отыскиваю металлическую дощечку на двери с именем профессора, звоню. Так и есть: дверь открывает сестра в белом халате. Дежурный поклон, и она указывает взглядом на журнальный столик в гостиной со стопкой журналов — все признаки квартиры практикующего врача, непобедимо интернациональные. Мне не очень хочется, чтобы меня принимали за больного, и я называю себя. Сейчас я вижу: сестра и без представления опознала меня — возможно, что-то во мне есть такое, что отличает от стокгольмских пациентов профессора Сварц.

Я осматриваюсь: видно, профессор любит живопись, при этом современную. Для семидесяти восьми лет это хороший знак. И не только живопись. В правом углу — большая фотография со скульптуры Миллса «Всадник».

— Профессор просит вас... пожалуйста.

Нанна Сварц выходит мне навстречу.

Верхняя пуговица халата расстегнута — профессор, наверно, закончила прием только что. Виден воротник блузы, строго стянутый темным бантом.

— Госпожа Коллонтай никогда не говорила со мной о политике, — произносит профессор, приглашая меня к столу и точно обозначая границы, в которых она хотела бы вести разговор.

— Собственно, вопрос, который интересует меня, больше человеческий, — говорю я.

— Ну, что ж... слушаю вас, — произносит она и, отодвинувшись от стола, кладет руку на руку, и я вижу крупное обручальное кольцо на безымянном пальце Нанны Сварц, крупное, но заметно- тонкое, источенное годами — наверно, достаточно взглянуть на кольцо, чтобы сказать: оно принадлежит старому человеку. Эта ее блуза с бантом в сочетании с прической, чуть мужской, подчеркивают, как мне кажется, строговатость ее натуры и не очень соотносятся с обручальным кольцом. — Слушаю вас.

Я говорю — она слушает, глядя на руки, которые недвижимы. Вот вопрос: как сложились ее отношения с Коллонтай до того, как профессора вызвали в госпиталь Красного Креста, куда была доставлена Коллонтай... И потом: не могла бы Нанна Сварц припомнить, как себя чувствовала Коллонтай, вплоть до отъезда посла в Москву, ведь три года она все еще оставалась в Стокгольме.

— Да, почти три года, — произносит Сварц, пытаясь сосредоточиться. — Впервые я встретила ее в тридцать шестом году. Был конгресс врачей и после конгресса прием. Меня представили ей. Мы обменялись какими-то словами, наверно, самыми обычными, так как разговор не запомнился. Шесть лет я ее не видела, да, до августа сорок второго года, когда с нею произошел этот случай, хотя, очевидно, она как-то следила за мной, держала в поле зрения. И вот август сорок второго. Нет, я была не в Стокгольме, я была под Гетеборгом, там происходила конференция врачей... Да, звонок: «Просит Стокгольм — что-то срочное». Беру трубку: Эми Лоренсон, секретарь посла: «Произошло нечто ужасное: у мадам Коллонтай инсульт, общий паралич, она без сознания. Нет, она уже не дома — ее отвезли в госпиталь Красного Креста». Разумеется, я тут же оставила все дела и выехала в Стокгольм. Когда я явилась в госпиталь, госпожа Коллонтай все еще была без сознания. Все, что мне удалось узнать о причинах приступа, соответствовало моим предположениям: у нее было много работы, она не спала несколько ночей. Я сделала все, что в моих силах, — сознание вернулось к ней на следующий день. «Вы так добры», — были ее первые слова. Дело, разумеется, не в словах, а в том, что она узнала меня — это был уже симптом, симптом обнадеживающий. В общем, ей стало лучше. Я бы сказала, что улучшение пошло неожиданно быстро. К ней вернулась ясность мышления, но она быстро уставала. Она обрела способность двигаться лишь отчасти — левая сторона оставалась парализованной. Она выписалась из госпиталя и поселилась в посольстве. Я была у нее там неоднократно. Единственный в своем роде случай: наперекор тяжелому недугу Коллонтай продолжала работать. Я видела, как она читала прессу, писала — к счастью, правая рука действовала. Видела, как она принимала посетителей — у нее, как обычно, было много людей. Мы разрешили ей работать не больше трех часов в день. Она все еще быстро уставала. К тому же давление продолжало оставаться высоким: 200 х 170... Шла война, и она не считала возможным покинуть свой пост. Она оставалась на пос ту почти до конца войны...

Нанна Сварц умолкает. Я замечаю: по мере того как она рассказывала, ее голос точно оттаивал и точно размывалась строгость, которую я заметил в ней вначале.

— А как она покинула Швецию?.. — спрашиваю я — мне кажется, что Нанна Сварц не закончила рассказ. — Это было в марте сорок пятого?

— Да, это было в марте, — говорит профессор, — госпожа Коллонтай позвонила мне и сказала, что в стокгольмском аэропорту ожидает ее русский военный самолет и в самолете две медсестры... Я обрадовалась: «Это хорошо, что с вами будут две медсестры». И тогда госпожа Коллонтай сказала: «Я была бы спокойна, если бы с медсестрами были и вы, профессор...» Короче: на другой день я вылетела в Москву на русском военном самолете вместе с госпожой Коллонтай... В общем, ее отъезд почти совпал с окончанием войны — это было не случайно... Она довела все свои дела в Швеции до конца — ее труд был полезен.

— Простите, но это уже... политика, — замечаю я. — Мы условились с вами не говорить о ней...

Она смеется:

— Да, да, госпожа Коллонтай никогда не говорила со мной о политике... Никогда не говорила со мной о политике...

Уже простившись с Нанной Сварц, я спрашиваю ее:

— Вы видели Коллонтай в последний раз в сорок пятом?

— Да, в тот раз, когда я отвезла ее в Москву.

— И не переписывались?

— Я получила от нее несколько писем.

— Это письма... очень личные?

— Да, разумеется, но в них... никакой тайны... Вы хотели бы посмотреть их?

— Если бы Вы сочли это возможным.

— С удовольствием, но они для меня так дороги, что я храню их вместе с моими самыми ценными бумагами...

Днем позже я получил срочной стокгольмской почтой два письма Коллонтай Нанне Сварц и, сняв с них фотокопии, отослал с благодарностью обратно.

В первом из этих писем, датированном 21 февраля 1949 года, есть такие строки:

«Дорогой профессор, я пишу сама, карандашом, чтобы мой дорогой доктор смог увидеть, как обстоит дело с моим почерком. Все мои дневники и воспоминания я