Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

Своим соблазнительным поведением и милым личиком она приманивала к себе внимание Максимилиана. Её умение смущённо посмотреть из-под полуопущенных ресниц, покраснеть, кокетливо улыбнуться, казалось, не оставило Дресслеру никаких шансов, и, кажется, он бесповоротно влюбился в неё. Если все происходит так, как я думаю, мне жаль его.

Бернда сегодня не было, и я весь вечер провёл у камина в гостиной за чтением греческой мифологии. Я и не заметил, как на моё плечо опустилась рука Мичи, бездельно слонявшейся по дому.

— Ты меняешься, — сказала она, садясь на подлокотник кресла и заставляя меня убрать книгу. — Стал молчаливее, я тебя почти не вижу в доме.

В памяти до сих пор была жива та шуточная истерика, перепугавшая меня до дрожи в руках. Она проявлялась каждый раз, когда я смотрел на эту несносную девицу.

— В этом особняке природа прекраснее людей, — устало выдохнул я. — Я предпочитаю, чтобы она составляла мне компанию, чем кто-либо из вас.

— Адам, ты очень несправедлив, — возразила Мичи, и в её голосе послышалась обида. — Мы с Гансом любим тебя, просто, понимаешь, мы всегда были вместе, с самого детства, а ты намного моложе нас. У нас сложились общие интересы, темы для разговоров, и даже… — Микаэла понизила голос до шёпота, — …и даже сплетни. Разве тебе будет интересно слушать про то, какие у Аннелизы дурные уши?

Мичи небрежно поправила сползающий с округлых плеч платок и посмотрела на меня с той нежностью, что всегда оставляла моё сердце равнодушным.

— У Аннелизы хорошие уши, — ответил я, глядя в сторону окна, словно высматривая там что-то более интересное.

— Вот видишь? — в её голосе проскользнула горечь. — Мы слишком по-разному смотрим на мир. — Рука Мичи потянулась к моим волосам, но я отстранился, словно от крапивного куста. Не смутившись, сестра тут же обняла меня, крепко прижав к себе.

Я оставался бесчувственным к её объятиям и улыбке, просто наблюдал за разыгрываемой на сцене пьесой. Полотна великих мастеров вызывали во мне куда больший трепет, чем родная сестра. Единственное, чего я желал в этот момент — вырваться из её объятий и оказаться как можно дальше.

— Нельзя быть таким дикарём, Адам, — Мичи не убирала руку с моего плеча, — Скажи мне, что ты чувствуешь к матери?

— Ничего, — ответил я резко, — Впрочем, как и ко всем вам. Вы для меня не более чем мебель — вот эта софа или книжный шкаф в кабинете.

— Это слишком жестоко для двенадцатилетнего ребёнка! — воскликнула Мичи, и в её голосе послышалось искреннее возмущение.

Она собиралась что-то добавить, но дверь распахнулась, и в комнату вошла мать. Её густые каштановые косы уже были распущены, и на ней была лишь одна длинная нательная рубаха. Её, казалось, нисколько не смущал собственный вид. Я же, не желая видеть её такой, тут же уткнулся в книгу, делая вид, что увлечён чтением.

— Письмо получила от Юдит, — начала она, не обращая внимания на моё демонстративное безразличие. — Она собирается приехать в гости с дочерями, Хеллой и Аннелизой. Только их нам здесь и не хватало! Впрочем, малышка Хелла не так уж и дурна. Видит Бог, она станет чудесной женой для Ганса, — мать всплеснула руками, затем сложила их на груди. Я почувствовал, как напряглась Мичи, стоявшая рядом со мной.

— Вы хотите женить его на Хелле? — возмутилась она. — Но она же ещё совсем ребёнок!

— Всего-то каких-то три года подождать… — отмахнулась мать, опускаясь на софу и раскрывая книгу. — Да, рановато, но ничего страшного.

— Почему Хеллу нельзя выдать замуж за Адама? — Мичи повернулась ко мне, и я, подняв глаза, увидел, как она побледнела.

— Потому что Адаму мы найдём другую невесту, — ответила мать, не отрываясь от чтения.

— А почему тогда не Аннелиза? — не унималась Мичи.

— Потому что она обещана другому человеку, — отрезала мать, перевернув страницу.

— Разве у Аннелизы не дурные уши, Мичи? — спросил я тихо, так, чтобы мать не услышала.

Губы сестры скривились, будто она только что обнаружила в тарелке с супом мерзкую гусеницу. Но она всё ещё не отстранилась.

— Ну что ты такое говоришь? — Микаэла выдавила из себя смешок. — Это же просто шутки.

Наши невидимые препирательства нисколько не интересовали мать, полностью поглощённую чтением. Она уже решила судьбы своих детей, поставив очередную галочку в списке важных дел, которые следовало выполнить.

— Ты поправилась, Мичи, — мать оторвалась от книги, и её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по дочери. — Тебе необходимо похудеть. Видишь, платье уже облегает. Максимилиан не любит толстых женщин, — она покачала головой, и в этом жесте сквозило явное неодобрение. — Уксус пей, а то совсем зарумянилась. И зонтик надо заказать, чтобы на солнце не перегревалась. И ты не улыбайся, Адам, — взгляд матери переместился на меня. — Ты тоже странно почернел. И что это за груда мусора в твоей комнате?

— Моё увлечение, в котором нет места женщинам, — я усмехнулся. Нет, дело было не в том, что я был против женщин. Просто это был единственный способ избежать долгих и нудных разговоров о моём новом пристрастии.

— Вот как… — губы матери дрогнули, затем уголки их бессильно опустились. В отражении оконного стекла я видел лицо сестры, довольной моим ответом.

— Вы правда считаете, маменька, что Максимилиан — самая подходящая партия для меня? — спросила Мичи. И спрашивала она не по глупости, а для того, чтобы мать дала твёрдый и однозначный ответ.

— Да, считаю, — отрезала мать. — Максимилиан — серьёзный человек, и он будет держать тебя в ежовых рукавицах. Может быть, тогда ты, наконец, станешь серьёзной и не опозоришь нашу семью.

— Нашу семью, матушка, позорят только ваши заискивания перед людьми богаче вас, — возразила Мичи, и в её голосе зазвенела сталь. — Госпожа Салуорри верно сказала.

— Бог наградил госпожу Салуорри за её мерзкий язычок, — лицо матери исказилось от гнева. — Он воспитал её во мраке, лишив самого дорогого. И я очень жалею, что в своё время не приложила должного усердия к твоему воспитанию, и ты выросла такой безобразницей! Но, если ты думаешь, что я стерплю твою дерзость…— мать отбросила книгу и резко поднялась с