Одиссея - Ирина Беспалова

Станислав Мешавкин, которому я верила, как себе, он был гениальный главный редактор, одно то, как он меня принял на работу, со словами «допустим, Вы – исключение», – спросил меня как-то, под коньячок:

– Как Вам удается, Ирина, ладить с двумя столь противоположными людьми?!

– Просто у меня душа большая, Станислав Федорович! – ответила я скромно.

Ах, Станислав Федорович, ведь это у Вас была большая душа!

Наша же Лидочка-машинистка, в смысле она перепечатывала все рукописи, идущие в печать (и даже кое-где поправляла стилистику), называла это иначе «Ласковое теля двух маток сосет». Это она про меня! Какое волшебное было время!

Даже после стольких лет Борисихин не мог вспоминать о тех трех днях без ужаса. Беда была только в том, что в нашем доме не было ничего такого, подо что можно было бы загнать тринадцатилетнюю пьяную девочку.

Я не знала, что с ней делать, и когда она дня через два снова пришла пьяная, я закатила ей пощечину.

– Я из дома уйду! – крикнула Наташа.

– Ты уйдешь из дома только вперед ногами! – парировала я.

И на следующий день она исчезла.

Даже не взяла с собой теплые вещи! Ни запасных трусов!

Я побежала к её ближайшей подруге Оксане. Оксана жила через стенку в соседнем подъезде со своей вечно пьющей мамой и её четырьмя другими детьми от разных отцов.

Оксана молчала как партизан. Сейчас бы я написала – как белорус. Насмотрелась я тут на белорусов – молчат, как партизаны. А, между тем, мы деньги чешскому правительству платим, а они – от чешского правительства деньги получают. Оксана только сказала, что если я что-то хочу передать Наташе, то могу обратиться к той самой соседке с первого этажа, с которой я в последнее время сдружилась. Каков пассаж!

Что я могла передать Наташе?! Чистые трусы и рубль на обед?! По крайней мере, она может раз в сутки есть, не выпрашивая куска у своих друзей, если их только можно назвать друзьями.

Дня через три, когда я уже поняла, в котором часу Наташа прокрадывалась к Вике (так звали соседку), я отпросилась у Борисихина на первую половину дня, и засела в засаде на кухне у Вики. Наташа пришла как шты-ык, без пяти минут час. Я выскочила из засады и погналась за ней!

Я не смогла её догнать.

Я бежала изо всех сил, нет, я летела, как подраненная птица, рывками, ещё секунда, думалось мне, и я её изловлю, я не верила, что я её не поймаю, пока не споткнулась о камень и не растянулась на берегу реки, ручья, я забыла сказать, что за домом у нас протекает ручей, река… Существенным доводом нашего переезда на Елизавет служила эта река. Бывшая хозяйка квартиры говорила мне при первой встрече «так встанешь на мосток, вниз посмотришь, а там рыбка хвостиком плещет, такая благодать вдруг на сердце упадёт».

Разбив в кровь коленки и ссадив ладони, я, как в детстве, заплакала, и позвонила маме.

– Мама! – заголосила я, – Она ушла из дома! Я не смогла её догнать!

Юрию Сергеевичу срочно нужно было в сауну. Приехал какой-то деятель от ЮНЕСКО из Дании. Он всем помощницам и помощнику подарил по ручке «Паркер». Учитель сказал мне, что ею я напишу свои самые золотые строчки. Мама примчалась в тот же вечер. Она просидела на лавочке возле подъезда каких-нибудь полчаса, как нарисовалась Наташа.

Когда я вернулась домой, дочь уже отмокала в ванной, а из кухни доносилось приятное уху шкворчание. На столе стояла початая запотевшая бутылка водки, и даже кое-какие закуски. Мы с мамой выпили по второй, пока заговорили. Наташа не подавала признаков жизни.

– Ты не представляешь, мамочка, что она мне устроила! Что она МНЕ устроила!

– Ирочка, ты взрослей. Ты должна быть мудрей, – уговаривала меня мама.

– Как – мудрей, если она – день через день приходила пьяная?!

– Ты всё время на работе.

– Я – что, работаю не ради нее?!

– Да-а, – вдруг подала рыдающий голос Наташа, – Она меня ударила...

Мама подскочила на табурете:

– Она что, нас слышит?!

– Ну, конечно, – мне стало смешно, – окно же ведь в ванной разбито! Она же и разбила, со своими друганами, пока я работала, – и я зарыдала. Я не переношу, когда дети плачут.

Пять минут мама терпела это. А потом произнесла свою сакраментальную фразу «Немедленно прекратить». Моя мама педагог с сорокалетним стажем. У неё даже значок есть. Заслуженный учитель СССР. Или даже ромб. Я не разбираюсь в этом.

Однажды мы валялись по койкам у неё в комнате. Игорь возлежал в зале на диване, и мама сказала:

– Сорок лет в школе, и тридцать лет в партии, Ирочка! Всю жизнь по десять рублей каждый месяц на победу коммунизма отдавала! Кому теперь взносы платить?!

– А я всего-то дважды заплатила, и Ельцин приостановил деятельность компартии. Я даже поплатить не успела.

– Женщины! – закричал Игорь с дивана, – Платите деньги мне, и мы устроим коммунизм в отдельно взятой квартире!

Вот такая была наша семейка.

Она пробыла у нас два дня, а наготовила солений и варений на целую зиму. всё это время Наташа торчала дома. В доме пахло домом. Мама же со мной и отвела Наташу в школу по месту жительства, единственную школу на весь Елизавет. Там учителя говорили «ложить» вместо «класть» и «пОртфель» вместо «портфЕль», я была в ужасе. Мама успокаивала меня, что у моей дочери после полуторагодовалого проживания в Чехии русский язык тоже не блещет, и что для девочки, по сути, русский язык не самое главное в жизни.

Так хирела наша семейка.

Третьего сентября у Наташи был день рождения, ей исполнилось четырнадцать лет, и пришло четырнадцать её друзей. Даже у меня не бывало больше двенадцати. Пока они пожирали все мамины запасы на зиму, я смотрела на них. Беленький Степа показался мне тем самым человеком, кто прятал от меня Наташу три дня. Я его люто невзлюбила. Оказалось, напрасно. Опасность подстерегала совершенно с иной стороны.

Я уже заикалась про Оксану, подружку Наташи. Девочку из многодетной неполной семьи. Эта Всемирная Конференция по культуре Урала и Сибири (прибавилось) неумолимо приближалась. Все местные газеты раз