Утопающий во лжи 16 - Лев Жуковский

— Он разрушает этот мир?

— Скорее, просто ускоряет его кончину, — Тхагаси прикрыл глаза, и долгий, тяжёлый вздох вырвался из его груди, всколыхнув волосы на моей голове. — Мир этот был обречён задолго до этого момента. Ядро его было мертво ещё во время нашего прибытия. Мертво, как сердце повешенного на третий день. Господин лишь ускоряет этот процесс. Я ощущаю всё большую концентрацию энергии Бездны. Она течёт сквозь камни, она пропитывает воду, она оседает на наших клинках чёрной патиной.

— А зачем же он это делает?

— Если бы я знал, Лея… если бы я знал… — он покачал головой, и древние шрамы на его лице, казалось, потемнели в зеленоватом сумраке. — Ведь о подобном мне слышать не доводилось. Ни в преданиях моего рода, ни в подслушанных разговорах старших демонов, ни в книгах, что я читал, когда ещё носил иное, первое имя. Пустые миры, мёртвые миры, бесполезны. Бесполезны, как треснувшая чаша, из которой утекла вся ритуальная кровь. Потому этот мир и был брошен, как дохлый имп, на поживу адским гончим. Никто не возвращается за дохлыми импами, дитя. Никто. Никогда. Кроме того, кто перестал быть связан с этой реальностью.

Он замолчал, и я не нашла в себе сил задать новый вопрос. Где-то далеко, за полуразрушенными стенами комплекса, кричала Себия, кричала тонко, надрывно, и в этом крике я наконец услышала то, что не могла услышать прежде. Не ярость. Не безумие. Молитву.

И впервые я поняла, что в этом обречённом мире страх испытывают даже те, кто служит Богу настоящему.

Глава 3

Единственный Бог мертвого и никому не нужного мира. Старик Ирчин

Небо над миром Артхолом не знало больше ни рассвета, ни заката, лишь бесконечную, тошнотворно-зеленоватую полудрёму, в которой светило давно превратилось в гноящуюся рану посреди отравленных небес. Ветер, что некогда нёс над равнинами этой планеты ароматы хвойных лесов и далёкого моря, теперь гнал к горизонту лохматые языки химической мглы, ядовитую пыль и пепел сгоревших городов. Мир дышал, как умирающий зверь, хрипло, прерывисто, с булькающим клёкотом, и каждый его выдох оседал на потрескавшейся земле слоем тускло светящегося праха.

Наверное, только тут, где осталось от силы несколько сотен тысяч гнолов во всём мире, и те забились в руины бывших городов, как лесные крысы во время пожара, в самые глубокие норы, можно было ощутить полноту той богопротивной тишины, что наступает после конца всего. Их некогда могучая раса, племя клыкастых пророков, чьи шаманы смотрели в потоки грядущего и читали будущее, как развёрнутый свиток. Теперь она жалась к остывающим машинам, к ржавым реакторам, к гнилой плесени подземных хранилищ, и в их жёлтых глазах больше не было ни ярости, ни надежды. Только голод. Только усталость. Только то тупое, животное упорство умирающего, что цепляется за жизнь не от любви к ней, а от страха перед тем, что ждёт за порогом.

При этом учитывая, что никого могущественнее меня тут нет, я действительно мог безраздельно править этим миром. Мог объявить себя его последним богом, его судьёй и палачом, и тут не нашлось бы силы, способной мне возразить. Жаль, что он был обречён. Ведь приговор, начертанный на его теле орбитальными ударами и грязной радиацией, не подлежал ни обжалованию, ни отмене. Даже несмотря на тот факт, что уровень их технологий был интересен. В пустоту полноценно они, конечно, не вышли, ограничившись станциями на орбите, теперь мёртвыми железными гробами, медленно вращающимися над трупом своего мира, но этот симбиоз пробуждённых с энергией пси и техногенным развитием выглядел как минимум стоящим внимания.

Любопытно было видеть, как два совершенно разных пути восхождения сплетаются в один чешуйчатый шнур: энергия пси и сталь машины, шёпот предков и гул реакторов. Я бродил по их брошенным лабораториям, по обугленным цехам, по залам, где стояли разрушенные кристаллические резонаторы размером с башню, и думал о том, что эти твари, а гнолы были именно тварями, по-другому я их в собственных мыслях называть не мог после того что видел своими глазами, в иное время и в ином мире могли бы стать достойными противниками. Не моими, конечно. Но Алатее, или, скажем, тем же ахортам, вполне.

Правда, это только Алатея сумела создать пси-эмиттеры, подавляющие активность нервных узлов у инсектоидов. У местных гнолов ничего подобного и в помине не было. Их шаманизм шёл иным путём, путём созерцательным, путём прорицателей, не воинов. Хотя их шаманизм, однозначно, был необычен. Свои пси-способности они применяли в основном для прощупывания потоков будущего, для чтения тех зыбких теней, что отбрасывает грядущее на ткань реальности. Вот только свои же предсказания о падении мира они предотвратить так и не смогли. Видели, но не остановили. И это была самая горькая ирония мира Артхола. Планета пророков пала именно потому, что пророчества оказались бессильны, ведь они не абсолютны и способы обойти их силу есть на просторах радуги миров.

Не зря же у моего шамана Азарума был навык Прозрения Акрама. Я хорошо помнил тот день, когда я впервые увидел, как из глазниц старого гнола струится этот мутно-золотой свет, как он шепчет себе под нос строки на языке, давно забытом всеми, кроме мёртвых, пробуждая ритуал предвидения будущего.

Хотя таких вот представителей расы гнолов с редкими навыками мне больше встретить не удалось, к сожалению, да и в целом набор навыков у гнолов был ну очень скудный. Словно сама раса перед смертью уже растеряла большую часть своего наследия, расплескала его по дороге к погибели. Всё же грызня между собой у них велась серьёзная, и никто и не думал об объединении перед лицом случившейся трагедии, конечно это произошло позже тотального разгрома их мира, уже спустя многие десятилетия. Хотя, учитывая недостаток пищи и условия отравленного умирающего мира, по-другому и сложиться их судьба не могла. Уже и очки Системы выживших не так интересовали, как и навыки с картами. Голодный гнол не думает о братстве. Голодный гнол думает о том, в чьей туше мяса побольше. Все же деградация, издевка со стороны победителей, которых гнолы уже и вспомнить не могли, происходила на протяжении целых поколений.

Ведь отыскав в руинах их архивы и