Дитя чумного края - Натали Абражевич

— Было бы на что тут смотреть.

— Не позорься. Я с единственным глазом могу разглядеть, что она хороша, а ты что же, с двумя не способен? Или споришь с очевидным из глупости и упрямства?

— Вот уж от души спасибо! — звонко вклинилась Орьяна. Ее не смутили слова, как и брата Бурхарда не смутило то, что она их услышала — только Йергерт силился не краснеть, как дурак.

Да и волновала его не Орьяна — гордая, довольная и смешливая — он смотрел, как огнем горит взгляд рыжих глаз. Это пламя предупреждало: не смей.

И увидев, до чего же Йер зла, как ее зацепило, Йергерт не сумел себе отказать — усмехнулся со всей наглостью, с вызовом. Он подумал: не я это начал, но кто я такой, видят Духи, чтобы шанс упускать?

И теперь уже улыбнулся Орьяне.

* * *

Бурхард сделал шаг в фирмарий — чуть ли ни единственное место где не изменилось ничего: все так же хлопотали полусестры, а калеки доживали свои годы. Старый Арношт все еще пытался предлагать молодняку вино, и Гертвиг грелся под лучами солнца у стены.

Бурхард коротко ему кивнул. Тот вяло шевельнулся.

Бурхард сомневался, было то ответом или же случайностью. С тех пор, как комтурство послали на войну, Гертвиг стал плох.

Вельга только подтвердила его опасения — пока возилась с раной, она коротко и скупо бросила, что муж ее все реже в состоянии понять, где он, а если даже понимает, то старается сидеть, не шевелясь. В словах ее была усталость, в тоне — безнадежность. Сколько бы она ни думала, что он не годен никуда, в прошлые годы, то, что стало с ним теперь — совсем другое.

Во второй раз его забрала война. А может, и не отпускала никогда.

— Не будем про него, — сказала она вскоре. Под глазами залегли круги. Вельга измучилась. — Ты лучше расскажи, как съездили.

Она не попросила прямо, только Бурхард понял: ей хотелось знать, как Йергерт.

Рыцарь против воли коротко взглянул в окно — гадал: а как на самом деле будет он теперь, когда отца увидит? Можно ли вообще считать эту развалину отцом, когда растил мальчишку Бурхард в основном?

— Как полагается в его года: он верит, что уже мужчина, а на деле хочет творить глупости — дури-то много. Рвался там остаться.

Вельга вздрогнула.

— Вот уж не сомневалась. Хоть надеялась, что он проедется, посмотрит и пробздится, все-таки не сомневалась. Думала: вернется или нет?

— Чтобы “пробзделся”, надо было бы ему поехать самому. Как только начинаешь за кого-то отвечать, взрослеешь быстро.

— Он и за себя-то не способен отвечать, — горько заметила она.

— Не будь несправедлива. — Бурхард силился ответить мягко, но не мог не думать, что ее слова — ему укол. Он вырастил его таким. И в глубине души он думал, что, быть может, Йергерту и правда лучше было бы остаться там и воевать. “Пробздеться”, как она сказала, стать мужчиной.

— В чем же я несправедлива? — Вельга фыркнула. — Мы как ни отговаривали, рвался в Орден, а теперь еще и на войну. А ведь под носом Гертвиг — видит же, что делает эта война. Но нет, куда там. Думает, непобедимый. Думает, великим станет там… Но только знаешь что?

Она закончила накладывать повязку, замолчала, чтобы кинуть в грязное тряпье, загаженное кровью, и возилась, как специально, медленно.

— Так что же?

Она помолчала, думая, действительно ли стоит говорить. Вздохнула наконец и прошептала:

— Вы все думаете, будто уходя туда, становитесь мужчинами. А я, когда вы возвращались впервый раз, мужчин не видела — мальчишек только, переломанных и искалеченных, с потухшими глазами. Половина не умели больше ничего, кроме как воевать. Вторая половина — никогда не научились снова жить. И Йергерта я не желаю видеть ни в одной из этих половин.

Он хохотнул, но постарался тихо, почти про себя.

— Ты женщина, — просто ответил он. — Жена, что слишком рано потеряла мужа, мать, что слишком рано потеряла сына, хотя оба живы. И тебе простительно не понимать.

— Чего не понимать? — она устало убрала со лба пушок волос — не разберешь, седых или же просто светлых, и смотрела выжидательно, но не было ни интереса, ни негодования — перегорело все.

— Того, как именно война кует мужчин.

Вельга вздохнула. Тронула в задумчивости склянки. Усмехнулась.

— В задницу таких мужчин. Одно скажу: если и Йергерта туда ушлют, то я или сама собой умру, или себя убью.

Бурхард вздохнул. Черту эту у Вельги он прекрасно знал и видел результат не раз: как ляпнет что — немногие простят.

И Бурхард тихо радовался, что на сей раз это слышал только он.

Часть IV. Глава 2

Дни в опустевшем замке пролетали быстро, только тягостно. По лету золотое солнце делалось теперь белее с каждым днем, все меньше грело. Воздух остывал, и дни темнели, чернота сгущалась с каждым вечером все раньше. Череда из горожан на дальней стороне ущелья обрастала упеляндами и куталась в плащи — и с замковых стен было видно, как в какой уж раз город преображается, готовясь к холодам.

В доме конвента начинались разговоры, а не затопить ли в этом году раньше… По полу гуляли сквозняки, порою хлюпали носы, слышался кашель.

Йергерт, Содрехт и Йерсена с Орьей сели на облезлом уголке травы у самых скал — сюда еще дотягивались лучики клонящегося к горизонту солнца. Пусть оно не грело, но его ласкучее касание на коже позволяло задержать подольше ощущение тепла, оставшееся в памяти о лете. Иногда откуда-то с гор долетал тягучий заунывный вой — гадай: то ветер заплутал в ущельях или же оголодал кто-то из тварей, и на днях на приисках не досчитаются очередного рудокопа.

С улиц города тянуло выпечкой. По небу проносились клинья перелетных птиц.

— … А в Зме́у пленных целая толпа. На улице, как шавки, — говорил всем Йергерт.

Почти каждый раз, как им случалось оказаться вчетвером, его расспрашивали о поездке. Пусть он не видал самих боев, бывал лишь в безопасных, уж давно отбитых замках — все равно он знал намного больше остальных и много больше видел.

Они слушали взахлеб, жадно и любопытно — даже Йер, хотя и притворялась, будто ей плевать. Особенно усердствовала Орья — восхищалась, чуть не в рот заглядывала и смотрела с искоркой в глазах.

— Что, прямо во дворе?

— Ага. Вонища жуткая: срут прямо под себя, — он сплюнул. — И на этих свиней воду