Экземпляр - Юлия Купор

Диана наконец-то сфокусировала взгляд своих светлых (точно растекшаяся ртуть собралась в единую каплю) глаз на Косте.

— Я правда не знаю, что делаю. Крапивин был моей мечтой, моей несбывшейся мечтой, любовью, которую у меня так жестоко отобрали, и вот он появился, и у меня снесло башню, но я… я не знаю. Ах, я в такси об этом уже говорила, и вот теперь… Опять… Я… Я такая дура!

Она выглядела и вправду растерянной, но Костю отчего-то это только рассмешило.

— И поэтому ты удрала с режиссером Якиным, — съехидничал он.

— Еще все можно исправить, правда? — заламывая руки, произнесла Диана.

Ее жест выглядел очень напыщенно и театрально, Станиславский и Чехов в гробу бы перевернулись, причем одновременно. Костя ни на секунду не верил в ее искренность, но от этого было только больнее.

— Нет, — ответил он и решительно встал из-за стола, словно намекая, что разговор окончен.

— Прости меня, пожалуйста! Я сама не ведаю, что творю. Всю свою жизнь я была никчемной куклой, которую можно было сломать в угоду прихоти, отец думал, что я стану знаменитостью, а я стала никем, потому что и была никем. И вот теперь что-то приключилось — я сама не заметила, как стала вдруг свободной и живой, прежняя бессмысленная кукла обрела, кажется, разум, и появились какие-то чувства, и я не знаю еще, что с этим подарком делать, вот и мечусь, как придурочная, — тошнотворная пауза. — Ну хочешь, мы еще раз займемся сексом? Ну как нормальные люди, на кровати, со всеми причиндалами.

— Хочу ли я? — глухо ответил Костя — он, словно прячась, остановился в углу между стеной и мойкой. — Знала бы ты, как я этого хочу. И как я хочу тебя. Да я б с тебя шкуру спустил и трахнул бы так, как ведьму, с начисто содранной кожей. Но — нет. Я тебя не прощаю, и все кончено, — он сжал кулаки, да так, что ногти больно впились в ладони. — Ты эмоциональный инвалид и психопатка, — сквозь зубы сказал Костя, чувствуя, как в его сознание проливается злоба, точно черная холодная вода. — Ладно, выпендриваться не буду, я-то вообще убийца. Но был момент, когда все мои деяния имели смысл — как мне казалось. Ибо все я делал ради тебя. Я даже убил человека, — Костя повысил голос чуть ли не до крика, — с твоим именем на устах! Но все прошло, все кончено, нет больше ни в чем смысла. Я хочу, чтобы ты ушла.

Диана сделала было шаг в сторону Кости, но тот ее остановил резким жестом руки.

— Не смей ко мне приближаться. Уходи.

— Ты ведь потом пожалеешь об этом.

— Тебя не касается, о чем я буду жалеть, а о чем нет. Проваливай.

— Не отпускай меня, пожалуйста. Я полная дура, если позволяю тебе…

— Проваливай.

Диана вытащила из шкафчика стакан и налила воды из-под крана. В четырех стенах висела такая плотная и густая тишина, что ее можно было резать ножом, как сливочное масло. Костя стоял спиной к окну, прислонившись к подоконнику, и все не решался: сказать — не сказать. Ну раз уж этот вечер стал вечером откровений, то почему бы и нет.

— Как тебе Муравьев? — с места в карьер начал Костя.

Он старался не смотреть на Диану. Краем глаза он видел ее, видел, как она быстрыми глотками пила воду, потом открыла кран, и налила в стакан еще воды, и залпом выпила эту воду, но старался не фокусироваться на этом зрелище, хотя у него плохо получалось.

— С чего ты заговорил о моем психиатре? — Диана наконец-то поставила стакан на столешницу.

Диана, глупенькая Диана, сонная принцесса, спящая красавица, болезненная, точно укол, вечно на грани сна и яви, вечно на грани жизни и смерти, призрачная гостья из Терабитии, так ничего и не поняла.

— Хороший специалист этот Муравьев, да?

— Блядь, — Диана, кажется, начала что-то понимать.

Спящую красавицу разбудил всего лишь один поцелуй. Для того чтобы разбудить Диану Белогорскую, понадобилось продать душу дьяволу.

— И препараты отличные выписывал, — добавил Костя. — Он раньше «Лирикой» приторговывал, когда в Челябинске жил. Когда это выяснилось, был большой скандал, но дело по какой-то причине замяли. Я думаю, божественное вмешательство. Или, как это, deus ex machina. И вот он переехал в Воскресенск-33.

— Блядь, — повторила Диана.

Костя перестал тушеваться и во все глаза посмотрел на свою будущую бывшую жену. Белогорскую.

— Григорьев, ты мудак.

— Ой, ты даже не представляешь, насколько права, — Костя был близок к истерике. — Крапивин, кстати, здорово восстановился, да? Как был красавчиком, так и остался. Помнишь, как его избили?

За окном проехала машина.

— Зачем ты мне об этом говоришь? — Диана была вся как натянутая струна.

— А затем, что… Твой папочка же был таким злодеем, да? Ведь это твой папа заплатил выродкам, чтобы они избили Егора Крапивина, будущую звезду хоккея и гордость Воскресенска-33? Это же твой папочка, верно? Или нет? Или это сделал старшеклассник, который был настолько влюблен в тебя, что готов был дрочить на песок, по которому ты ходила?! А? Как думаешь? Загадка, интрига, криминальная хроника на канале НТВ, кто же это сделал, узнаем после рекламной паузы. Счастливых соперников у меня быть не должно и прочая лабуда из классики. Но я тебе не скажу, я это был или твой батя. Сохраним интригу.

— Я надеюсь, ты сгоришь в аду! — медленно, выделяя интонацией каждое слово, произнесла Диана.

— В аду прохладно, Диан, — ответил Костя, вспомнив, как его трясло перед Векслером.

Но Белогорская его уже не слышала — ее к этому времени и след простыл. Она умчалась так быстро, будто ее и не было никогда в пыльной и темной квартире на Фестивальной, 2.

16

И вот Диана ушла, захлопнув за собой дверь. В квартире сделалось тихо, точно в морге. Даже свет электрических ламп казался мертвецки холодным, точно в прозекторской. Диана ушла, оставив затушенный бычок в пепельнице, недопитый кофе в чашке и запах духов. Костя вернулся на кухню, собрал со стола чашки и швырнул со злостью их в раковину.

«Вот и конец», — отчего-то почти равнодушно подумал он.

И в самом деле, странно: пару часов назад он метался, точно воин, поверженный в бою, с кровью, сочащейся из вырванного сердца, с дырой в груди, а теперь — все? Только тишина и равномерное гудение холодильника? Тишина, круглая пепельница на клеенчатой скатерти, полосатые занавески, которые, по правде говоря, нужно бы простирнуть, чашки в раковине, Дианины духи, отчаянно пахнущие одиночеством, — это все, мироздание