Белая Сибирь. Чешское предательство - Константин Вячеславович Сахаров

уже перестает биться в руках ее палачей, подавляющее число которых – интернациональное еврейство. Наша великая страна покрыта пожарищами, ужасными застенками, бесконечными кладбищами, залита кровью и слезами. И в мученичестве России – то, что совершено чехословаками в 1918–1919 годах, есть страшная доля; русскому народу в конце концов не так жалко тех многомиллионных ценностей, которые украли и увезли за море, и даже кровь и страдания, причиненные по милости чехословацкого корпуса, отходят и тонут в прошлом, – ведь били-то Россию, уже избитую интернационалом до бесчувствия, и крали у России ее богатства в те дни, когда у нее разворовали почти все, украли даже ее честь и право на жизнь. Поможет Господь, и Россия переживет и залечит все это.

Но предательство, смертельный удар брата из-за угла в спину, удар в то время, когда русский народ напряг все усилия, чтобы сбросить со своей шеи цепкие лапы интернационала и вырвать нож, всаженный им в сердце, – вот что страшнее всего и вот чего Россия простить не может никогда. И не имеет права.

Третье. Никто не собирается и не хочет винить народы чехов и словаков за действия кучки грязных политических дельцов чешского национального комитета и за стадное движение разнузданной ими массы военнопленных. Нет сомнения, что в Чехии немало есть честных и доблестных Швецов; нет сомнения также, что народы Чехо-Славии не знают всего ужаса, содеянного их людьми в Сибири, не имеют представления даже и о тысячной доли той низости, что была проявлена ими.

И пожалуй, что этим-то народам, чехам и словакам, их собственной стране все эти дельцы принесли вред и сделали зло не меньшее, чем нашей России. Пройдут даже не века, а десятки лет, человечество в поисках справедливого равновесия не раз еще столкнется в борьбе, не раз, возможно, изменит и карту Европы; кости всех этих Благошей и Павлу истлеют в земле; русские ценности, привезенные ими из Сибири, тоже ведь исчезнут, – на место их человечество добудет и сделает новые, другие. Но предательство, Иудино дело, с одной стороны, и чистые крестные страдания России – с другой – не прейдут, не забудутся и будут долго, веками передаваться из потомства в потомство.

А Благоши и Ко прочно укрепили на этом ярлык: вот что сделал чехословацкий корпус в Сибири!

И Россия должна спросить чешский и словацкий народы, как они отнеслись к иудам-предателям и что они намерены сделать для исправления причиненных России злодеяний.

Наконец, в четвертых, – приходится повториться, но нельзя не подчеркнуть, что все зло, описанное здесь, это величайшее предательство, было проделано при свидетелях, при молчаливом согласии, а иногда и при поощрении «союзных» представителей. Не раз брало раздумье русских людей, стоявших у власти в те кровавые годы: не был ли и камертон у них в руках?

Во всяком случае, если не камертон, то какие то скрытые нити тянулись. Недаром Ллойд Джордж сейчас же за окончанием этого акта мировой трагедии быстро переменил грим и открыл новую игру не только примирения с большевиками, но даже заключения с ними договоров.

Предыдущий акт был им доигран – русское национальное дело было почти погублено.

Главное, самое крупное, что произошло в Восточной России за 1918 и 1919 годы, описано в предыдущих главах. Но расчеты врагов России не оправдались, армия под Красноярском была разбита, но не уничтожена. Цель следующей главы – проследить ее путь и дальнейшую судьбу.

Глава VI. Ледяной сибирский поход

После кошмарно-тревожной ночи, закончившей Красноярскую трагедию, наступило славное зимнее утро, одно из тех, что бывают только в России на святках. Чистый прозрачный свежий воздух. Белый снег блестит серебром и алмазами; нога утопает слегка в его упругой массе и при каждом шаге хрустит мелодичным волнующим звуком. С голубого неба лились потоки ярких, ослепляющих солнечных лучей, их тепло смягчало и без того некрепкий мороз, который только слегка щипал за щеки и бодряще прохватывал все тело. Офицеры и солдаты спозаранок, еще до свету, выбегали из жарко натопленных изб на улицу, чтобы подбросить лошадям сена или зайти к соседям узнать что-либо новое.

Было 7 января 1920 года – 25 декабря старого русского стиля, торжественные праздники Христова Рождества. Колокола высокой каменной церкви, белой с зеленым куполом, пели торжественным перезвоном на все село Есаульское, расходясь звучными волнами далеко, за Енисей, сзывая православных на общую молитву. И тянулись вереницы крестьян с серьезными бородатыми лицами, шли группы улыбающихся молодиц, разрумяненных морозом, блестящих улыбками и ласковыми глазами, проносились ватаги мальчишек, тащивших салазки и с громким смехом и криком перебрасывавшихся снежками. На всех лицах лежала обычная печать того спокойствия и умиротворения, какое столетиями испытывали русские люди в этот великий праздник Славы в вышних Богу и мира на земле…

И только небольшие кучки офицеров и солдат, толпившиеся около изб, на церковной площади и по берегу Енисея, не участвовали в общей тихой радости. Они стояли, такие свои, близкие и в то же время отчужденные, ушедшие далеко от обычной жизни, оторванные от нее. У всех на лицах выражение неземной усталости, которая проглядывает во всем: из голоса, из улыбки, из каждого движения; работает все время и пробегает тенями по лицам напряженная мысль, к ней примешались недоумение и постоянное ожидание опасности. В то утро в селе Есаульском было две России: одна – старая, кондовая, спокойная, величавая Русь, другая – усталая, измученная, воюющая Россия, пытавшаяся быть новой, а теперь всеми силами жаждавшая старого счастья, спокойствия и мирного труда. Шесть лет воевали они, эти люди, и конца не видно было впереди…

То там, то тут слышатся разговоры; сообщаются новости, с вновь подходящими делятся сведениями за вчерашний тяжелый день.

– «Все наши, кто вышли из боя, повернули теперь на север, прямо вдоль Енисея»…

– «Куда же они идут?»

– «Да куда? Прямо на север, чтобы хоть в тундрах укрыться и перезимовать, до весны»…

– «А много вышло-то вчера из боя?»

– «Почти половина полегла…» – слышится унылый ответ.

Как игла впивается свежая новость, жужжит, как несносная комариная песнь.

– «На запад не пройти, – все дороги и все станции