Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

«Мы знаем немало случаев, когда люди, в творчестве очень деликатные, в жизни вели себя брутально, как чудовищные свиньи. Скажем, Есенин или Лёня Губанов, писавший о высоком и бывший притом тяжёлым алкоголиком. Конечно, их поведение во многом определялось внешними причинами: есенинское было характерно для эпохи русского модерна, а Лёнино – для членов Объединения самых молодых гениев (СМОГ), одним из вдохновителей которого он был. Круг людей, где я оказался двадцатилетним, был совершенно иным. Московские концептуалисты вели не богемный, а достаточно академический образ жизни. Мы были очень заняты, много работали, имели семьи. Всем этим мы отличались и от “смогистов”, и от питерской богемы. Времени для запоев не было, хотя мы могли позволить себе и выпить, и погулять[620]».

И несмотря ни на что, смогисты надолго селятся в текстах Сорокина. Вот они проскакивают в «Тридцатой любви Марины» – как борцы за свободу мысли, слова, жеста, действия – и в конце концов России. Один из персонажей – Митя, любовник заглавной Марины, диссидент, тесно общавшийся с Буковским и Есениным-Вольпиным – в приведённом ниже отрывке вспоминает Делоне, Батшева, Вишневскую, Губанова, Каплана[621], Мошкина и других людей из круга смогистов[622]:

«[Митя] рассмеялся:

– Да я сейчас чего-то стал начало вспоминать. Как у нас все это закрутилось.

– Когда?

– Давно. Году в шестьдесят седьмом. Когда у памятников читали.

– Смогисты?

– И не только.

Он рассмеялся:

– Боже, какую чушь читали…

– Не помнишь наизусть? – спросила Марина.

– И не хочу вспоминать. Тогда все были на чём-то помешаны. На джазе, на битлах, стихах, турпоходах. А как читали, с ума сойти. Вадик, я помню, свою поэму читал. “Скрипки Мендельсона”[623]. Не читал – пел, заходился. И все так. Андрюша: “Реприза, мальчики, реприза. Давайте снова повторять, зальём безводные моря слезами девочек капризных”[624]… Юлька, Лёня, Мишка. Все нараспев, как акафист.

Он улыбнулся, глядя в окно:

– А пьянки какие устраивались. Помню, у Вовика, мы только-только с ним познакомились. У него две комнаты было, на Рылеева, кажется. И вот, представь, твой покорный слуга пьёт из горлышка вино, сидя на полу, рядом гитарист Эльбрус швыряет пустые бутылки об стену, они разлетаются вдребезги над курчавой головой Юльки, она смеётся, вся в стеклянных брызгах. А поодаль пьяный Вовик, присев на низенький сервант, держит перед пьяным Валеркой шпалер и уговаривает спрятать.

– Вовик? У него был пистолет?

– Да. Правда – без патронов. А потом – все пьяные наперебой читать. Я, Юлька, Валерка, Андрюша…

Замолчав, он потёр переносицу:

– М-да… все перед глазами стоит…

– А демонстрацию первую помнишь?

– А как же.

– Расскажи, ты никогда не рассказывал.

– Ну, собрались у Вовика. Он нам все объяснил. Боря плакат написал. Синим по белому. Доехали на 31-м до театра. Вышли. И тут Алик пошёл поссать в подворотню дома, знаешь какого… этих, двух рабочих, погибших в 1905 году. Вот. Мы ждём. Минут пять прошло, его нет. Ждём дальше. Тут Вовик говорит: «Ладно, ребята, голова не должна страдать». Пошли без него. А тогда снежок порошил, вечер, январь. В шесть подошли к памятнику Пушкина. Встали в кружок. Было два плаката. Один – СВОБОДУ ГИНЗБУРГУ, ГАЛАНСКОВУ, ЛАШКОВОЙ, ДОБРОВОЛЬСКОМУ! Другой… дай Бог памяти… ТРЕБУЕМ ОТМЕНЫ СТАТЬИ 190-1! Вот… Взяли. Развернули. Минуты две постояли, и тут же справа два гэбиста. У одного, я помню, галифе, в сапоги заправленные. Он у Вадика стал выдирать плакат, а тот его ёбнул палкой. Тогда Вовик свой свернул и нам: уходим. Пошли к остановке троллейбуса. Подъехал, влезли. А за нами – гэбист. Мы вылезли в переднюю дверь и опять в заднюю. И он за нами. Лезет в дверь. Тогда Вовик подбежал и ногой ему впаял. Тот упал, дверь закрылась, троллейбус пошёл. А через неделю у меня обыск, потом два вызова, и закрутилось…

Он замолчал, поглаживая узкую руку Марины:

– Главное, никто из нас, кроме Вовика, не понимал, с чем мы имеем дело. Что это не просто продолжение наших поэтических пьянок, а открытое столкновение с чудовищной машиной тоталитарного государства. Словно подошли к дремлющему дракону дети и щёлкнули его по носу…

– А он проснулся и огнём на вас дохнул.

– Да…

Митя помрачнел, лицо его осунулось.

Долго молчали.

Он вздохнул:

– Да. Хоть мы и были детьми, дразнящими дракона, наши страдания не бессмысленны…

И помолчав, добавил твердо, словно вырубив:

– Россия поднимется. Я в это верю».

А вот в 1989 году появляется подборка смогистов в газете «Советский цирк». У Губанова выбрали два текста – «Потухая, вытряхали из избы…» (1963) и «Стихотворение о брошенной поэме» (1964). Нас интересует первое – Сорокин вполне мог услышать его на одной из общих тусовок[625]:

Потухая,

Вытряхали из избы

Чей-то крик и чьё-то сломанное тело.

Всю планету избрюхатить и избить —

То ли дело.

Новосёлом было горе и обидчиком,

Шли по сёлам, как по горенке, опричники,

Хохотали, выли песни непристойные,

Животами подымали столики.

Ой-люли, вдова, со печи привстань!

Полюби, вдова, мои уста,

Мои руки, мои губы, буйну кровицу.

Хватит корчить, потаскуха, Богородицу!

У берёзок были слёзы по очам

Белых баб, святых колодцев и хибарок.

Русь стояла на китах да на иванах,

А в историю плыла – на палачах.

Вы уже догадываетесь, с каким текстом Сорокина рифмуется это стихотворение? Не отсюда ли некоторые сцены из «Дня опричника»? Приведём для сравнения фрагмент[626]:

«Миг – и закачался Иван Иванович в петле, задергался, захрипел, засопел, запердел прощальным пропердом. Снимаем шапки, крестимся. Надеваем. Ждем, покуда из столбового дух изыдет.

Треть дела сделано. Теперь – жена. Возвращаемся в дом.

– Не до смерти! – как всегда, предупреждает голос Бати.

– Ясное дело, Батя!

И дело это – страстное, нам очень нужное. От него силы на одоление врагов государства Российского прибавляется. И в деле этом сочном своя обстоятельность требуется. По старшинству надобно начинать и кончать. А стало быть – я первый. Бьется вдовица уже покойного Ивана Ивановича на столе, кричит да стонет. Срываю с неё платье, срываю исподнее кружевное, затейливое. Заламывают Поярок с Сиволаем ей ноги белые, гладкие, холеные, держат на весу. Люблю я ноги у баб, особливо ляжки да пальцы. У жены Ивана Ивановича ляжки бледные, с прохладцей, а пальчики на ногах нежные, складные, с ноготками холеными, розовым лаком покрытыми. Дергаются бессильные ноги её