Беспокойные боги - Кристофер Руоккио

Он опустился на колени и прижался ухом к песку у моих ног.

Никто из нас не осмеливался пошевелиться. Кассандра застыла в четырех шагах от меня. Остальные сьельсины - те немногие, кто выжил, - замерли на ногах или на коленях.

"Nubabiqursa o-caihanaru!" воскликнул Рамантану. "Ты причинил ему боль! Богу! Баэтаны учат нас, что Утаннаш ложен. Что его силы ложны. Но ты… жив".

Я пошевелился, и Рамантану уткнулся мордой в песок. "Дактару!" - закричал он. "Дактару ина ндакту, Ба-Аэта-до!"

"Ба-Аэта?" повторил я. "Твой господин, говоришь?" Капитан вздрогнул. Исчезло чудовище, сортировавшее пленников, взятых с "Реи", чудовище, которое бросило бедную женщину своим собакам ради забавы. Вместо него был червь, пресмыкающееся насекомое. Что-то в капитане пошатнулось.

Его вера.

Весь его мир.

"Adiqursa ti-caihanaru vaa wo!" сказал Рамантану. "Ты сразился с богом! Прогнал его. Он убил моих людей! Моих рабов! Когда мы были верны, когда Музугара не был верен!"

"О чем оно говорит?" - спросила Кассандра, держа в руке незажженный меч.

Я поднял руку, чтобы успокоить ее.

Рамантану обратился к пыли. "Ты - Аэта, Марло-до! Ты убил Отиоло. Улурани. Ты сразил принадлежащих самому Пророку! Иубалу эза Бахудде эза Ауламн. Хушанса говорит, что ты тоже убил Аттавайсу. И теперь Музугара мертв".

"Я не убивал Музугару", - сказал я. Я не убивал и Ауламна. И я не убивал никого из остальных в одиночку, кроме Аттавайсы.

"Но он мертв!" сказал Рамантану. "Из-за тебя!" Ичакта прижал лицо к земле. "Я убил своего человека, Джабанки, ради тебя. Я твой раб".

"Iyadar ba-kousun ne?" повторил я. "Мой раб?"

"Утаннаш - более великий бог, это ясно!" Капитан заговорил быстрее. "Сможешь ли ты убить его? Сможешь ли ты убить бога, который убил мой народ?"

"Я не знаю", - сказал я, произнося слова на гальстани, а не на сьельсинском, как глухой выдох.

"Абба?"

"Silencio, mia qal!" огрызнулась я, теперь переходя на джаддианский.

Приняв мой крик за осуждение, Рамантану вздрогнул. "Daktaru ina ndaktu!" - закричал он, моля о пощаде или милосердии иного рода...

Мой... раб. Я снова не двинулся с места. Не мог.

Мне не нужны были рабы, и я не доверял существу, стоявшему передо мной на коленях. Я усвоил свой урок на борту "Демиурга", повторил его сотни раз. На Тагуре, в Аптукке, на Беренике и Сенуэссе, а больше всего на Дхаран-Туне. Сьельсины не были людьми и никогда ими не станут. Они были демонами - если не хуже. Между нами не могло быть мира. Ни дружбы, ни перемирия. У нашей войны было только два конца: наше вымирание или их.

И все же...

У нас не было времени, у меня не было людей, и я не мог уделить время раненым в руинах, людям Валерьева и Гастона.

"Belutoyu", - сказал я наконец. "Я не знаю, смогу ли я убить его. Но мы убили одного раньше. Мой народ убил одного раньше. У нас есть оружие, которое, как говорят, может убить… вашего бога. Я собираюсь использовать его".

Рамантану не поднимал глаз. "Я использую его", - сказал он. "Я буду сражаться за тебя. За твоего бога, если он действительно более велик… если ты действительно более велик".

Внезапно мой язык словно распух во рту. Разве я не мечтал об этом моменте - о чем-то подобном этому моменту - с тех пор, как был мальчиком на Эмеше? На мгновение мне показалось, что это Уванари, а не Рамантану, опустился передо мной на колени, предлагая некий мир. Но это все равно был сьельсин, а сьельсины отняли у меня все.

Почти все.

Милосердие или пощада, - взывал капитан, требуя помилования или скорой смерти. Дактару или ндакту.

Милосердие или Справедливость, мог бы сказать он, если бы был человеком.

Мне предстояло сделать выбор: убить это существо или принять его капитуляцию. Я жаждал убить его. Это был сьельсин, а сьельсины - мои враги, почти всю жизнь были моими врагами. И все же, если бы я сделал это, то поразил бы зверя, который сдался мне. Будь Рамантану человеком, такой поступок был бы убийством. Возможно, это все еще было бы убийством. Если бы я убил капитана тогда, я был бы всем, что они говорили, всем, что они говорят обо мне сейчас. Демоном в Белом. Убийцей Бледных. Пожирателем Солнца.

Мой меч был у меня в руке. Меч Гибсона. Я подумал о пленниках, взятых с "Реи", о бедной женщине, которую это существо приговорило к смерти из спортивного интереса.

Справедливость. Меч был бы правосудием.

И все же. . .

"Junne!" сказал я, движимый какой-то частью себя, тихой и подсознательной. Я сделал свой выбор. "Junne!"

Вниз.

Слово "мир" на сьельсинском означало подчинение, и Рамантану подчинился, покорился единственному аэте, оставшемуся на всем этом свете.

Мне.

Подняв одну ногу, я надавил каблуком на рогатую голову капитана, как когда-то давно на Эуэ Дораяика сделал это с Иамндаиной.

"Tuka okarin’ta ba-kousun", - сказал я, принимая капитана за своего.

ГЛАВА 26

ВЫСОКОМЕРИЕ

Девять сьельсинских скахари следовали за мной из Фанамхары, защищенные щитами, с мечами в руках. Я смотрел на каждого из них с ужасом и подозрением, но ни один не поднял на меня руку.

"Мне это не нравится", - прошептала Кассандра. "Думаешь, мы можем им доверять?"

"А какой у нас выбор?" спросил я, подгоняя Кассандру впереди себя, наблюдая, как подчиненные Рамантану пробегают мимо, на полусогнутых длинных ногах, тела ссутулились.

Моя дочь оглянулась на меня и прошептала: "Связь".

"Пожалуйста, попробуй", - сказал я. Я и сам пытался, дюжину раз с тех пор, как мы покинули руины. Пытался связаться с Нимой, или Гастоном, или Анназом и его людьми.

Время от времени ночь - которая, должно быть, к тому времени уже подходила к концу, хотя горизонт все еще был погружен во тьму - разрывалась вспышками выстрелов. Очевидно, что не все наши люди были еще мертвы. Но где же был Гастон? Пал ли он? Или его просто изгнали с поля боя?

"Sim saryr!" - сказал Рамантану. Недалеко.

Один из сьельсинов поднял когтистую руку, и капитан и все остальные замерли. Рядом со мной Рамантану принюхался.

"Sim unassa", - сказал он. Не одни.

Вокруг нас тлели руины лагеря. Разрушенные сборные капсулы-здания из металла и поликарбона не горели, за