Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Оглядываю стол, за которым сидим. Вижу толстую тетрадь с полуисписанной страницей... Видно, это писалось только что: рукопись книги о Ленине и русском Октябре? И я не могу не подумать: наверно, в жизни Гримлюнда сейчас самое дорогое — вот эта тетрадь. Да, надо дожить до таких седин, до каких дожил он, чтобы понять, как это дорого.

Беседа идет к концу, и я осторожно спрашиваю Гримлюнда о портрете с дарственной надписью. Вернее, о портретах. Ведь речь шла о двух портретах.

— Да, портреты целы, — говорит Гримлюнд, и его большая рука, по-стариковски неторопливая, тянется к папке. — Оба целы...

Он раскрывает папку, и портреты ложатся на стол.

Они лежат на столе, два портрета Ленина. Если быть точным, то это один портрет в двух экземплярах, да, тот самый портрет работы Наппельбаума, однако надписи на портрете разные.

— Вот этот второй портрет, помеченный двадцатым годом, мне особенно дорог. Первый я попросил у Ленина, второй он подарил сам. Я так думаю: в знак благодарности... — он задумался, точно стараясь воссоздать в памяти, как был подарен этот второй портрет, в знак благодарности подарен. — Закончу книгу — открою ее портретом Ленина, одним из этих двух... — произнес он, оживившись. — И в книге обо всем расскажу...

— И про то, как ехали с Лениным апрельской ночью из Треллеборга в Стокгольм?..

— Да, об этом... с этого все началось.

Он так и сказал: с этого все началось. Очевидно, в этих словах и ответ на вопрос, который я себе поставил, направляясь к Гримлюнду: что определило его отношения с Владимиром Ильичем, отношения, которые отразили и дарственные надписи на портретах. Мы можем и не знать больше того, что рассказал нам Гримлюнд, но, очевидно, и этого одного достаточно: Ленин вспомнил ту ночь, ту апрельскую ночь, когда ехал из Треллеборга в Стокгольм, ехал навстречу революции и будущему. Такому суждено быть только раз в жизни. Суждено быть и не забыться.

А чем явилось все это для самого Гримлюнда?

Пусть позволено будет мне воспроизвести высказывание одного шведского друга, мнением которого я дорожу:

— Гримлюнду выпало редкое счастье быть очевидцем событий, определивших сам климат нашего времени. Однако события эти в сущности определили лишь начало жизни Гримлюнда: где-то в тридцатых годах он ушел с дороги борьбы... И только совсем недавно, когда Швеция праздновала полустолетнюю годовщину русской революции, я вдруг услышал старого Гримлюнда. На торжествах, устроенных Обществом «Швеция — СССР», слово было предоставлено ему, и он заговорил о величии идей, вызвавших революцию к жизни, о величии людей, эти идеи осуществивших. Я слушал Гримлюнда и думал: прозрение оправдано, если даже главный перевал жизни у человека остался позади...

ДОРОГА ДЕВЯТАЯ

НАНСЕН ПИШЕТ В РОССИЮ

Помню, что в моем родительском доме на Кубани была книга о Фритьофе Нансене. Не помню, была ли эта книга иллюстрированной, но в памяти отпечаталось лицо Нансена, открытое, сурово-доброе. Возможно, представление о лице норвежца дала мне сама книга, ее текст, как я его воспринял в те годы. Это было жестокое время для России. Голод шел по стране, страшный голод. Наверно, я вижу сейчас те годы так, как я увидел их десятилетним мальчишкой — это были не только глаза ребенка, но и глаза самой боли. Я вижу поезда, идущие сквозь зимнюю замять, и людей на крышах вагонов. Вижу заснеженную привокзальную площадь и неподвижных, как после боя, людей на снегу. И вот в ту жестокую пору газеты часто писали о Нансене — что-то хорошее он делал для России, что-то такое, что способно было взволновать и детскую душу. Кстати, газеты писали, что Нансен был в Москве, а потом поехал на Волгу — там засуха была особенно зла. Трудно сказать, что вошло в сознание раньше: книга о «Фраме» или весть о поездке Нансена на Волгу, но одно и другое слилось для меня воедино в имени норвежца, которое моему ребячьему сердцу представлялось добрым: Фритьоф Нансен.

И я подумал: что повлекло его в Россию, что заставило оставить дела науки, без которых человек не мыслил своей жизни, и все последние годы посвятить деятельности, которая имела к Нансену отношение не большее, чем к любому из его современников?

Вряд ли я смог бы ответить на этот вопрос, даже если хотел, — я не знал жизни Нансена. Не думаю, чтобы знание жизни ученого, которое пришло с годами, помогло найти безошибочный ответ — просто ответов стало больше. Втайне я надеялся: если когда-нибудь удастся побывать в Норвегии, я постараюсь добраться до корней того, что интересовало меня издавна. Так, как смогут ответить на этот вопрос в Осло, нигде ответить не смогут.

1

И вот Норвегия, Осло. Конец мая. Весь город в розово-белом дыму сирени. Никогда не видел прежде: не кусты, а деревья сирени. Город полонен сиренью, да, пожалуй, русами — семнадцати- и восемнадцатилетними парнями и девушками, только что окончившими гимназию. Вид у них ошалело-бравый. Красные фуражки, украшенные кистью и пластмассовым жуком на пружине, который постоянно вздрагивает. На синих пиджаках парней — ярко-красные аппликации. У каждой школы — свои: кот с изогнутой спиной, точно перед ним незнакомая собака; голова шипящей змеи; козел, изготовившийся для удара. Плотина прорвалась, и город заполнен русами. Месяц вольной жизни, когда дозволяется то, что никогда не дозволялось прежде и, пожалуй, не будет разрешено впредь. К ним снисходительно доброе отношение: все, мол, были русами. Пройдены школьные тернии, и впереди ой какие тернии жизни. А сейчас привал на пути, передых до того, как начать восхождение. И русы дают волю страстям. Такое впечатление, что после того, как они закончили гимназию, там уже никого не осталось. Но впечатление это обманчиво. В самый разгар буйства русов город оглашается звуками оркестров. Оркестры, как водопады, хлынули со всех холмов Осло. Это парад школьников — они ведь тоже закончили год. У каждой школы своя парадная форма. Что-то в этой форме от того, как была одета гвардия в прошлом веке. Мундиры. Бело-голубые, бело-красные, ярко-синие. Кивера. Эполеты. Аксельбанты. Зрелище ослепительное. Оркестры играют беспрерывно. Нет, не только бравурно-маршевую музыку, но и сложную, с настроением и психологией, в частности Грига. И повсюду на пути следования школ стоят на тротуарах русы: всесильный бес поселился в них на весь месяц. Они, пожалуй, единственные,