Американская история любви. Рискнуть всем ради возможности быть вместе - Илион Ву

был и сам хрустальный дворец, построенный из тысяч сверкающих стеклянных прямоугольников. Тысячи рабочих несколько месяцев закрепляли их на металлическом каркасе – чудо координации и решения проблем, организованного труда, который невозможно заменить ни одной машиной. Это тот самый организационный, технологический и культурный праздник, который, несомненно, понравился бы Коллинзам. В Мейконе в следующем году состоялась собственная сельскохозяйственная выставка, где Элиза с ее острым глазом судила конкурс рукоделия, а муж представил руководство по управлению рабами.

На Лондонскую выставку должны были приехать состоятельные и влиятельные южане, – вот почему Крафты и Браун твердо решили присутствовать. Они хотели бросить вызов рабовладельцам, призвав мир в свидетели. Они не знали, что среди туристов с Юга был и хозяин Брауна Энох Прайс. Он попытался связаться с Брауном, передав ему записку через друга. Этот шаг потряс Брауна, несмотря на спокойный и дружеский тон записки. К счастью, Прайс не стал преследовать его.

Два Уильяма отправились в Лондон первыми, Эллен присоединилась через несколько дней. Эстлины были недовольны: их беспокоило здоровье Эллен. Кроме того, не нравилось отсутствие четкого, долгосрочного плана. Они были бы рады оставить Эллен у себя. Как писала Мэри Эстлин: «Я никогда не была так счастлива, когда она находилась под нашей непосредственной защитой»[705].

* * *

Крафты и Браун оказались в Лондоне, словно сошедшем со страниц романов Чарльза Диккенса: роскошные королевские дворцы соседствовали здесь с трущобами над городом, богатство с нищетой, аристократизм с бандами беспризорников вроде Оливера Твиста[706]. (Уильям Крафт вполне мог рассчитывать, что Диккенс захочет пообщаться с ним: Эстлины считали, что по этой причине он поселился в более дорогом месте, чем советовали они сами и Браун.) В Лондоне проживало два с половиной миллиона человек, многие обитали в подлинных трущобах. Это количество резко возросло, когда выставку каждый день стали посещать десятки тысяч человек, – за шесть месяцев на ней побывали шесть миллионов посетителей[707].

В центре выставки в Гайд-парке за озером Серпентайн высился хрустальный дворец. Длина его составляла 1851 фут[708] – в честь 1851 года. Было видно издалека, как он сверкал над бархатной зеленью, одновременно хрупкий и прочный. В ту неделю, когда в Лондон прибыли Крафты и Браун, выставку ежедневно посещали шестьдесят пять тысяч человек. Чудесная летняя погода еще больше способствовала притоку посетителей. В «шиллинговые дни» приходили самые разные люди из всех слоев общества. Приезжали со всей страны – и со всего мира. Соседние улицы были забиты переполненными омнибусами и красивыми экипажами с кучерами, одетыми в красное и золотое.

Они прошли через высокие кованые ворота, где следовало оплатить проход, и попали в огромный стеклянный дворец. Прошли трансепт, прозрачный атриум высотой три этажа и оказались перед великолепным фонтаном из розового стекла восемь метров высотой. Он устремлялся к небу, а вода падала волшебными спиралями. Лучи света поблескивали на листьях больших вязов, нависавших над фонтаном и при этом полностью находившихся внутри здания. По обе стороны атриума, насколько мог видеть глаз, тянулись стеклянные галереи: западная отводилась гражданам Великобритании и ее колоний, восточная – иностранцам[709]. Браун просто онемел от восторга. Позже он назвал хрустальный дворец «величайшим зданием, какое видел наш мир»[710].

Восхищало Брауна и всемирное единение: европейцы и азиаты, американцы и африканцы общались совершенно свободно. На выставке работали переводчики с 21 языка, включая русский, арабский, турецкий, китайский, бенгальский и иврит. Браун заметил «необычного китайца: волосы его были заплетены в косы и спускались на спину». Он шел по дворцу «в туфлях на деревянных подошвах». Особенно приятно Брауну было увидеть стильно одетых «цветных мужчин и женщин»: «довольно много моих соотечественников».

«На выставке царит дух свободы, – отмечал Браун. – Это необыкновенное место, где могут встретиться королева и рабочий-поденщик, принц и торговец, пэр и нищий». Здесь люди всех цветов кожи и всех классов могли оказаться совсем рядом. «Слияние статусов», «поразительное смешение интересов», «полное забвение холодных формальностей статуса и положения» поражали Брауна не меньше, чем экспонаты выставки.

Увидеть все за один день было невозможно – в 13 937 павильонах демонстрировалось 100 000 предметов, и выставка протянулась более чем на 16 километров. Неудивительно, что Крафты и Браун посещали ее неоднократно, – Браун побывал пятнадцать раз. Но возвращались и по другой причине: чтобы не только смотреть, но и выступать. Они решили показать миру важный элемент, отсутствовавший в этой прекрасной мозаике мира.

Карл Маркс назвал Всемирную выставку «символом капиталистического товарного фетишизма»[711]. В этой экстравагантной демонстрации чудес света отсутствовало любое упоминание о цене, заплаченной за все это, цене земель и жизней, – и, главным образом, о рабском труде, на котором основывалось многое из показанного на выставке.

Америка демонстрировала сырье: горы ветчин, бочки с солью, говядину и свинину, и «роскошное белое сало», как писал Браун[712]. Кукурузная крупа, горох, рис и табак, – и огромные мешки с хлопком. И никакого упоминания о тех, кто растил, убирал и готовил все это богатство! Ничто не говорило о том, что яркие ткани, сотканные на великолепных английских станках, сделаны из волокна, собранного мужчинами, женщинами и детьми с другой стороны света, которых и самих покупали и продавали. Писали, что один житель Южной Каролины планировал привезти на выставку «полдюжины могучих, жилистых негров», но не сделал этого, боясь, что те попытаются бежать[713]. В официальном каталоге единственное упоминание о рабском труде при выращивании хлопка относилось к Африке, но не к Соединенным Штатам.

Единственное упоминание о рабстве в хрустальном дворце относилось к миру искусства. Надо сказать, этот экспонат был одним из самых популярных – сияющая скульптура из белого мрамора «Греческая рабыня»[714]. Турки схватили молодую женщину во время греческой революции. Всю семью казнили, но ее «сохранили, как сокровище, слишком ценное, чтобы его лишиться»[715]. Обнаженная женщина в цепях стояла «перед взглядами тех, кого ненавидела». (Скульптуру нельзя назвать порнографической, поскольку она воплощала христианское благочестие, порабощение тела, но не духа[716].)

Эта скульптура пользовалась огромной популярностью не только на Всемирной выставке, но и во всем мире. Ее уже провезли по Соединенным Штатам – от Новой Англии до Чарльстона. В хрустальном дворце тысячи людей выстраивались в очередь, чтобы увидеть эту красоту. Ее установили на вращающемся пьедестале так, что деликатные части (полуприкрытые рукой и цепью) находились на уровне глаз высокого мужчины. Фоном для скульптуры служил красный бархат. Сама королева провела в обществе «Греческой рабыни» полчаса. Рабовладельцы и священники стояли в очереди, даже не сознавая иронии