О себе любимом - Питер Устинов

Лет двадцать пять спустя, став журналистом, он присутствовал на официальном обеде в Лондоне, в Гилдхолле. Среди сидевших за столом его внимание приковал к себе очень красивый, почтительного вида джентльмен, и Клоп спросил соседа, кто это. И услышал шотландскую фамилию предмета своей любви в Ивердоне. Рядом сидела немолодая, но все еще прелестная женщина, и ему сказали, что это дочь пожилого господина. Дочь была незамужем; после смерти матери она всецело посвятила себя отцу и всюду сопровождала его. Сомнений быть не могло — это была она! Клоп не подошел к ней и не заговорил. Он всегда боялся встречаться с людьми после большого перерыва. В данном случае это, пожалуй, объяснимо. Его подруга сильно постарела, и ему не хотелось при встрече, быть может невольно, дать ей почувствовать, как жестоко обошлось с ней время.

Вернувшись вечером домой, он рассказал мне о своей встрече. Она взволновала его и опечалила.

У Клопа было много таких случайных встреч. Он обладал хорошей памятью на лица и узнавал людей через много лет. Одну историю такого рода я хорошо помню.

Среди его соучеников был итальянский граф по имени Тино. Однажды, проходя по улице, Клоп увидел на террасе кафе Тино с красавицей блондинкой, явно англичанкой. Клоп помахал Тино жестом и мимикой дав понять, что считает его счастливчиком: надо же подцепить такую красотку. Помахал — и пошел дальше; этой девушки он больше не видел.

Лет двадцать или тридцать спустя Клоп заметил на коктейле в Лондоне прелестную блондинку. Она стояла у стола и накладывала себе на тарелку сандвичи. Клоп мгновенно вспомнил террасу, Тино и всю ситуацию. Перед ним явно была та самая молодая особа, которая вызвала у него такое восхищение.

Клоп подошел к ней и в расчете озадачить спросил: — Какие новости о Тино?

Она оглянулась и небрежно бросила:

— Я получила сегодня от него открытку.

Тут уж удивился Клоп. Он никак не предполагал, что она все еще помнит Тино. «Как это может быть? — думал он.— После стольких лет...»

Им не удалось продолжить разговор. К столам прихлынули гости и Клоп потерял молодую женщину, ее поглотила толпа.

— Как такое возможно,— недоумевал он, рассказывая мне об этой встрече,— она ничуть не удивилась, когда я спросил про Тино!

— Ну может быть,— сказала я,— она вышла замуж за Тино, и твой вопрос показался ей вполне естественным. Откуда знать?

— Да,— сказал Клоп,— это, конечно, возможно. Я об этом не подумал.

Итак, за Ивердоном последовал Гренобль. Здесь Клоп провел два года своей жизни — два года, полных приключений.

Он поселился в доме обедневшей аристократки, которая сдавала комнаты студентам. Ее прелестная девятнадцатилетняя дочь Ивонна помогала матери вести хозяйство и обслуживать постояльцев. Все складывалось идеально для Клопа: уютная чистая комната в почтенном доме и хорошенькая дочка.

Сначала, однако, дело ограничивалось обычным обменом многозначительными взглядами, шуточками и комплиментами, порой двусмысленными, смехом и болтовней.

Клоп познавал много нового. Он был в чужой стране и чувствовал себя взрослым и независимым. Родители снабжали его деньгами больше, чем требовалось, и он заказывал себе шикарные костюмы, шелковые рубашки и пижамы, белье, перчатки, носки, элегантную обувь и все, что требуется моднику мужчине.

Он всегда любил духи, и теперь, во Франции, это превратилось в полную манию. Он заботился о прическе и делал маникюр,— словом, развил в себе настоящий культ внешности и превратился в дэнди.

Клоп был маленький и широкоплечий, но в хорошо сшитых дорогих костюмах выглядел вполне презентабельно.

Из чистого тщеславия он стал носить монокль. Уже в пору нашего супружества ему снова захотелось его носить, но я так хохотала, когда он вставлял в глаз монокль, что он отказался от этой идеи. К тому же я считала вредным носить монокль при хороших глазах. А Клопу нравились монокли, он считал это шиком. Он даже пытался убедить меня носить монокль, но безуспешно.

Клоп рассказывал забавные истории о своих знакомых, которые учились тогда в Гренобле.

Например, об одном студенте, искавшем жилье. Посмотрев предлагаемую комнату, он говорит хозяйке:

— Эта комната мне вполне подходит, и я хотел бы ее снять, но должен вас предупредить и надеюсь, вы не станете возражать — у меня есть мандолина.

Хозяйка ответила с понимающей улыбкой:

— О, это не имеет значения, мсье. Никаких проблем. Я поставлю вам вторую кровать.

Среди студентов его больше всего интересовали девушки. В Гренобле были две русские сестры с юга России — если не ошибаюсь, из Ростова,— и он проводил с ними немало приятных и целомудренных часов. Они любили поэзию, и одна из сестер была крайне сентиментальна. Обе были очень серьезные.

Затем была итальяночка, которая очень нравилась Клопу. Пофлиртовав с ней, он решил, что почва достаточно подготовлена, и предложил отправиться на Шартрез, чтобы полюбоваться с вершины горы восходом солнца. Сам же договорился с пастухом, чтобы тот уступил ему на ночь хижину. Клоп с итальяночкой подготовились к восхождению — уложили рюкзаки, еду для пикника и отправились на гору. Шли они несколько часов. И когда добрались до пастушьей хижины, совсем выдохлись. Вечер был чудесный, и Клоп, несмотря на утомительный подъем, был исполнен восторженного ожидания.

Девушка остановилась, глядя на великолепный вид — горы и озеро в вечернем свете. После долгого молчания она произнесла:

— La montagne te dice — sei grande... e il Iago — sei puro!.. Гора говорит тебе — будь большим... и озеро — будь чистым!

Клопа словно обдали холодной водой. «Ну, если она так считает...» — подумал он и, признавая свое поражение, произнес:

— А теперь пошли домой, по-моему, ночевать здесь будет слишком холодно.

И они двинулись вниз.

Года три тому назад — иными словами, почти через пятьдесят лет после того случая — Клоп рассказал эту историю одной итальянской девушке здесь, в Англии. Дослушав до конца, она воскликнула:

— Ну и дура вам попалась!

Клоп так и просиял.

Был у него флирт и с одной болгарочкой, тоже студенткой. Ничего серьезного между ними, по-моему, не произошло. Она лишь научила его говорить по-болгарски “я люблю тебя”. Но много лет спустя, в 1955 или 1956 году, на приеме, где был и наш сын Питер, нам представили дипломата из Болгарского посольства в Лондоне, и Клоп мгновенно завязал с ним разговор:

— Вы — второй болгарин, какого я встречаю в жизни.

— В самом деле? — сказал он.— Кто же был первым?

—